Потребность учиться во взрослом возрасте возникает из желания иметь компас в меняющемся мире и выстроить мосты с другими людьми, считает преподаватель, литератор и телеведущий Александр Архангельский. О том, чем он занимался на разных этапах жизни и что думает о своей аудитории, он рассказал ЧТД.

Какие знания, полученные в вузе, вам пригодились, а какие не понадобились никогда?
Я учился в Ленинском педагогическом институте. Слушать там, за исключением пяти-шести профессоров, было некого, поэтому я мало ходил на лекции. Это не мешало мне легко сдавать экзамены и зачеты, а где я не справлялся — там вызубривал. «Предложение сложное, сложноподчиненное, местоименно-союзное, качественно количественно многозначное» — не спрашивайте меня, что это такое. Зато со времен Высших женских курсов, на которых преподавал Ключевский, в институте сохранилась замечательная библиотека. Меня даже пускали в подвал искать книжки, потерянные в картотеке.

Институт был для вас просто «портом приписки»?
Вот именно. Он освобождал от армии и давал много времени для саморазвития. Вскоре после того, как я поступил, уволили ректора — говорят, за взятки — и года два-три никого не назначали. В институте царила анархия. Мы быстро сколотили научную банду, взяли в свои руки научное студенческое общество и мотались по стране, делая доклады. Где мы только не были! Начало 80-х, самое дно брежневской трясины. Помню, как аспирантка из Самаркандского педагогического института читала доклад на тему «Роль женщины в жизни и творчестве Достоевского». Я спросил — а почему не роль мужчины? Она, кажется, обиделась.

Александр Архангельский —

литературовед, литературный критик, писатель, соавтор линейки школьных учебников по литературе для 5-11 классов, ординарный профессор НИУ ВШЭ, автор и ведущий программы «Тем временем» на канале «Культура».

Но все равно эти поездки стали для меня важным опытом. Ведь в университете важны не знания, которые ты получаешь, а навыки самостоятельной работы, которые ты накапливаешь. Это помогает всю жизнь. Еще будучи студентом, я стал зарабатывать рецензиями в журнале «Литературное обозрение» и составлением литературных сборников. Настоящая слава — такой у меня никогда уже не будет — пришла ко мне за месяц до окончания пятого курса, когда в «Вопросах литературы» опубликовали мое интервью с Сергеем Сергеевичем Аверинцевым. Я фактически был причтен к лику богов. А дальше случилась перестройка, и выяснилось, что старики не готовы к новой реальности, а молодые слишком долго спали. Поэтому наступило время таких вот молодых образованных авантюристов.

Я не ослышалась — вы себя назвали авантюристом?
Мой случай — это случай некоторой авантюрной гибкости. Я был молодой, активный, быстро применявший свои знания там, где этого требовала реальность. А реальность в этот момент шла мне навстречу. Моя первая книжка, про поэму «Медный всадник», вышла в 90-м году, мне было 28 лет. По советским меркам это невероятно рано. Как если бы я сейчас в 15 лет выпустил монографию. И тираж у нее был почти 50 тысяч экземпляров. А сегодня для моих книг нормальный тираж — 3-5 тысяч.

Вы уже 11 лет являетесь ординарным профессором Высшей школы экономики. Вам нравится учить студентов?
Работа в Вышке — это третий пласт, который я освоил как преподаватель. В советское время ты по той специальности, по которой закончил, по ней же и преподавал, пока тебя не выносили с твоей кафедры ногами вперед. Но все изменилось. В Ленинском пединституте я начинал преподавать методически ориентированную, для школьных нужд, историю литературы. Потом перешел в Московскую консерваторию, где преподавал анализ текста. Причем текста в лотмановском смысле — от собственно литературы до кино и изобразительного высказывания. А про музыку мне студенты, освоив навыки анализа, уже рассказывали сами. Такая вот «школа взаимного обучения». И наконец, третий пласт — это мультимедиа. Во времена, когда я учился, такой специальности не было.

Это нормально — преподавать то, чему сам не учился?
Ну, известна история про лингвиста Игоря Александровича Мельчука, для которого не нашлось места преподавателя общей лингвистики, зато обнаружилась ставка на кафедре английского языка.

Мельчук английского не знал, но начал его преподавать, следуя простому принципу: обгонять своих студентов ровно на пять занятий.

В результате и сам язык выучил, и студентов научил. Мы все теперь Мельчуки. В начале нулевых я столкнулся с телевидением, задумался над тем, что проистекает из цифровизации, и это позволило мне фактически освоить новую дисциплину. Пришел в Вышку на факультет деловой и политической журналистики, которого, кстати, уже больше в помине нет. В том виде, в каком он существовал, он уже не нужен. Мы под руководством Анны Качкаевой создали первый стандарт мультимедиа, открыли новый факультет, а сейчас уже и он становится архаикой, мы переходим к трансмедиа. И всякий раз мы обгоняем своих студентов ну, может, не на пять лекций, но на год — на два.

Чему конкретно вы учите?
Мы первыми в стране освоили цифровое книгоиздание как область преподавания. Мы объясняем, как технологически конвертировать любые тексты в любые форматы, даем навыки составления книги и редактуры, а затем приводим к студентам актуального, состоявшегося в профессии автора, которому некогда собирать свои статьи: от Екатерины Шульман до Гасана Гусейнова, от Ирины Петровской до Григория Ревзина. Как только книга выпущена, она должна попасть на все продающие платформы как в цифровом, так и в бумажном виде. После этого студенты могут навсегда забыть о книгоиздании. Но, как правило, не забывают, потому что внутри корпораций часто нужны эти навыки. Так вот, начиная курс цифрового книгоиздания, мы говорим студентам, что знаем, как сделать книжку, оцифровать и выставить на продажу, но не знаем, как продвигать. Придумайте сами — и нам расскажите. Мы учимся вместе со студентами.

Как преподаватель вы постоянно осваиваете что-то новое, но как телеведущий вы 15 лет подряд делаете одну и ту же передачу. Ее продолжают смотреть?
Измерители, как правило, плохо проникают к образованным и обеспеченным, а это и есть наша аудитория. Она ценит свою приватность. Поэтому мы можем только догадываться — то ли у нас дела гораздо хуже, чем мы думаем, то ли, наоборот, несопоставимо лучше. Я знаю эмпирически: в регионах меня чаще расспрашивают о программе, чем в Москве. Я могу спокойно ездить в метро и практически не могу ходить на выставки, в библиотеки, театры и музеи, потому что меня начинают сразу брать за локоток и рассказывать, где чего нужно в культуре исправить. Моя аудитория там.

Вы можете сказать, что учитесь вместе со своими зрителями?
Нет, потому что зритель хочет самоопределяться, а не узнавать новое.

Поясните, что вы имеете в виду.
Жанр, в котором я работаю, по недоразумению называется ток-шоу. Но ток-шоу — это всегда конфликт, за и против. Журналист противостоит гостю, а аудитория сочувствует либо одному, либо другому. Это хорошо работает, когда речь идет о вопросах, в которые вовлечены все. Классическое американское ток-шоу — про социальные проблемы, реже про политику и почти никогда про культуру, философию и прочие тонкие материи. Продавать ли в США японские автомобили? Тут всем есть что сказать, потому что это касается каждого.

А чтобы разговаривать про науку, философию или образование, надо быть внутри науки, философии и образования. Для этого существует другой формат, скорее европейский: дискуссия. Чтобы он процветал, надо иметь склонность и вкус к риторической культуре. Неслучайно Франция — родина великого интеллектуального телевидения. Но у нас этот жанр не идет, хотя в регионах, как ни странно, к нему больше готовы. А столичный телезритель, в том числе интеллигентный, хочет, чтобы на экране была битва. Кто пойдет в цирк слушать лекцию?

Если публика хочет зрелищ, то как объяснить такое количество новых образовательных проектов в Сети? «Постнаука», «Арзамас» и другие. Значит, аудитория все-таки готова просвещаться?
Телевизионная аудитория и аудитория этих сайтов если и пересекается, то совсем чуть-чуть. Есть интеллектуально живые представители старшего поколения, которые освоили интернет и хотят узнавать новое. Основная же аудитория подобных ресурсов — люди среднего возраста. Но я бы сказал про другое.

В последнее время набирают обороты лекции для взрослых по школьным предметам. Я это называю «продленка для взрослых».

Это онлайн-лекции?
Нет, очные. На них записываются сотни людей, стоит очередь. Это интересный феномен. Люди среднего поколения, не смотрящие телевизор, равнодушные к политике и неудовлетворенные узостью своего профессионального кругозора, желают разговаривать со своими детьми на равных. Они себе говорят: «Я давно забыл, чему меня учили в школе, да и учат теперь наверняка иначе. Надо бы разобраться и заодно узнать, что по этому поводу думают мои дети. Выстроить мосты». Вообще единственный мотив, который в этом мире действует, — связь между людьми. От телеграм-каналов до лекций Сергея Волкова из «Новой школы», который читает школьный курс литературы для взрослых, принцип один: дайте нам связь. Замкните провода.

Получается, что знания нужны для общения. А знания ради денег вы вообще не рассматриваете?
Для денег нужны не знания, а определенного рода таланты. Заработок — это практическое следствие твоих новых творческих идей. Скорее всего, Виталик Бутерин, который создал онлайн-платформу Etherium, знает примерно столько же, сколько любой математик и программист, а думает принципиально иначе.

Вы много лет занимаетесь проектом «Просветитель», который проводит конкурс среди авторов лучших научно-популярных книг, а потом эти книги издает. Научпоп — это тоже своего рода «продленка для взрослых»?

Человечество стало знать об окружающем мире настолько больше, чем в состоянии вместить отдельный человек, что никакое высшее образование тут не поможет. Но эти лакуны способен восполнить научпоп, потому-то он сейчас так востребован. Художественная литература и нон-фикшн фактически поменялись местами в рейтингах книжных продаж. Нам необходим компас. Не для того, чтобы по-настоящему знать, — мы все равно не будем знаем того, что знает настоящий ученый, — но для того, чтобы хоть как-то ориентироваться в этом сложно устроенном и бесконечно меняющемся мире. Если самолет летит в темноте, на низкой высоте, то ему нужны датчики, навигационная карта, иначе он разобьется.

Но можно ведь никуда не лететь?
Абсолютно. Можно засесть в долине, окруженной горами, разжечь костер и шаманить. Поэтому одновременно с запросом на научно-популярный жанр нарастает мракобесие, то есть отрицание знания в принципе.

На смену знанию приходит вера — причем не в Бога, а в некие тайные силы, которые управляют миром. И, чтобы с ними договориться, нужны колдуны.

Они, кстати, могут изъясняться на вполне наукообразном языке. Колдовство вообще стало технологичным, с виду оно даже может смахивать на научный эксперимент. Яркий пример — академик Петрик.

Верно ли, что на протяжении жизни человек не столько получает знания, сколько «учится учиться»?
Я бы сказал иначе: он учится знанию о пределах своего незнания. Что такое универсально образованный человек? Это человек, знающий о пределах своего незнания во многих областях. Невежда всегда уверен, что знает все.

Канал в Telegram
Подписывайтесь на наш канал в Телеграме: @learn_4tdfm