Писатель, поэт и преподаватель Дмитрий Быков в интервью ЧТД объясняет разницу в обучении взрослых и детей, а также размышляет о том, чему сам научился с возрастом.

Вы давно и успешно занимаетесь преподаванием. На ваш взгляд, чем обучение детей отличается от обучения взрослых?

Дети быстрее соображают. Во всяком случае, нынешние. И чтобы удерживать их внимание, нужно больше трюков. Больше неожиданных поворотов, ярких деталей. Вообще рассказ должен быть более динамичен.

Взрослые, наоборот, медлительны, менее доверчивы. Их ум неповоротлив, закоснел в привычных представлениях. Преподавателю нужно исходить из этих представлений, стараясь не слишком быстро их ломать. Нужно рассказывать бережнее и медленнее. Медленнее знакомить с новым материалом, больше опираться на тот опыт, который у взрослых уже есть, в частности, опыт исторический и социальный. То есть все время отсылать к общему прошлому. Поскольку взрослым я преподавал очень мало, в основном в школе Creative Writing, то тут у меня не такой значительный опыт. 

Я знаю только, что дети любят серьезные вызовы, большие задачи, а взрослые заинтересованы в получении навыков, а не информации.

Им надо меньше рассказывать, больше показывать, и вообще они интересуются передачей моего опыта, поскольку я им преподаю как писатель.

Чему вы сами не научились раньше, а теперь жалеете?

Я хочу выучиться играть на гитаре, но вряд ли кто-то способен меня этому выучить. Я пытался, знаю три аккорда, но все равно чередую их не всегда правильно. Я жалею, что не выучился водить машину с автоматической коробкой передач. Я вожу механику. Переучиться на автомат я, в принципе, могу. В Штатах, когда я водил автомат, у меня получалось. Но это не доставляло мне удовольствия.

Что вы умеете делать безусловно хорошо и уверены в этом?

Я с детства умею хорошо рассказывать страшилки. Они всегда пользовались большим успехом и у одноклассников, и у товарищей по даче. Ну и, в общем, я продолжаю этим заниматься до известной степени.

То есть к преподаванию вы тоже относитесь как к рассказыванию страшилок?

Конечно. Ну, если не страшилок, то историй с непредсказуемым поворотом. Это касается и литературы, и сюжетов, и истории открытий, и истории революций. То есть это в любом случае нарративные тексты.

Вы считаете себя человеком раннего или позднего развития?

Думаю, позднего. Как говорил Честертон, чем выше организация существа, тем дольше длится его детство.

Чему научил вас этот долгий период становления?

Навыкам самосохранения. Не делать того, что не хочется. Не общаться с теми, с кем не хочется. Умению ограничивать себя в ненужных контактах и ненужных занятиях. Я довольно долго работал на разных работах, которые были совершенно не обязательны. Этого можно было не делать. Правда, у меня была необходимость зарабатывать. Она остается и сейчас. Но просто некоторые вещи можно было ограничить.

Например, в газете работал гораздо дольше, чем надо. Проводил там времени больше, чем надо. Общался со страшным количеством абсолютно ненужных людей. Сейчас я, к счастью, научился резко ограничивать свой круг общения и сосредоточился на правильных девушках, например. Раньше у меня было очень много неправильных. И, кстати, необходимость зарабатывать была связана отчасти именно с этими девушками. В последнее время мне захотелось общаться с очень небольшим числом людей и писать в очень небольшое число изданий. А раньше не было в Москве еженедельника, с которым я бы так или иначе не сотрудничал.

Зачем вы так много работали, если это вас тяготило?

Это была отчасти гиперактивность, отчасти жажда самоутверждения. Сейчас у меня эта жажда пропала. Все, что надо, я уже всем про себя объяснил. Грубо говоря, как только у меня появилась минимальная известность и возможность писать колонки, а не репортажи, я немедленно этим воспользовался и перешел на гораздо более домашний образ жизни.

Раньше, когда я работал спецкором в ряде изданий, у меня случалось по три-четыре командировки в месяц. Это было приятно, с одной стороны, и все-таки довольно беспокойно — с другой. Когда постоянно ездишь, в основном по захолустью, и описываешь жестокие провинциальные сюжеты, это оставляет на психике тяжелый отпечаток. И остается мало времени, чтобы работать над собственными замыслами.

К какому возрасту вы научились отсекать лишние занятия?

Годам к сорока.

Оглядываясь на уже пройденный жизненный путь, что бы вы сделали иначе?

Я бы, наверное, больше путешествовал за границей. Больше занимался бы историей. И, наверное, начал бы писать романы на в 32 года, а, скажем, в 25.