В нашем окружении все больше людей, которые за свою профессиональную жизнь успели попробовать себя в разных областях, последовательно реализовали свои способности как ученые и эксперты, чиновники и менеджеры, публицисты и владельцы собственного бизнеса. Историк Игорь Федюкин рассказал ЧТД, чему его научил такой разнообразный опыт.

Почему вам нравится заниматься историей?
Может быть, это форма эскапизма? Кто-то играет в компьютерные игры с эльфами или выдуманную Вселенную «Звездных войн», а кто-то выстраивает умозрительные конструкции про XVIII век — так ли уж велико тут различие? Никакого рационального объяснения этому у меня нет, да и может ли оно быть?

Как вы выбрали эту профессию?
Мне это с детства было интересно. Мои родители — представители, что называется, научно-технической интеллигенции. И я выбрал историю по каким-то совершенно иррациональным причинам...

Игорь Федюкин,

Ph.D. University of North Carolina at Chapel Hill (США), директор Центра источниковедения факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ.

Именно историю, а не вообще гуманитарные науки?
Да. Когда в юности я читал романы Вальтера Скотта, то мне были интересны не столько сами романы, которые казались скучными и избыточно длинными, сколько исторические примечания: герцогство такое, королевство сякое, битва такая-то, поход такой-то. В выпускных классах я колебался, но выбрал РГГУ. А уже после окончания историко-филологического факультета РГГУ и магистратуры Центрально-Европейского университета много с чем экспериментировал, но в итоге раз за разом возвращался к исследовательской работе.

А как сложилась специализация уже в рамках истории?
Сфера моих интересов — это большой XVIII век. Я с самого начала не хотел заниматься XX веком, потому что это слишком злободневно и, для меня во всяком случае, могло оказаться эмоционально тяжело. В исследованиях древнего мира или Средних веков в силу ограниченности источников часто речь идет об интерпретациях конкретного слова или пассажа в летописи. Тогда я думал, что ничего нового тут найти нельзя; сейчас-то понимаю, что ошибался. А XVIII век в этом смысле показался мне «золотой серединой». Но главная причина, конечно, в том, что во время учебы в РГГУ я познакомился с Александром Каменским и Андреем Зориным, которые занимаются XVIII веком, и как раз их семинары в большой степени определили мою будущую специализацию.

Вас никогда не пугала шаткость основ истории как науки по сравнению с физико-математическими дисциплинами?
Конечно, история отличается от физики или математики, но водораздела между ними нет. Скорее различия между ними можно представить себе как градиент. Далеко не во всех естественных науках возможна, например, экспериментальная проверка гипотез. Геологи не могут (во всяком случае, пока) предсказать землетрясения или устроить извержение вулкана, чтобы проверить свою теорию.

Вы выучились на историка. Что дает такая учеба, в каком направлении она дисциплинирует?
Она учит работе с источниками и текстами. Она формирует определенный взгляд на мир, который состоит в том, что любую историю ты видишь в развитии. Каждое явление ты начинаешь писать как движение от прошлой ситуации к нынешней через промежуточные состояния, что нехарактерно для других специальностей. Но это не какой-то специальный плюс, а скорее особенность перспективы.

У вас был опыт работы в нескольких ипостасях: историка, журналиста, эксперта, чиновника высокого ранге. Что далось вам сложнее всего?
Самым сложным, пожалуй, был переход от профессии историка к журналистской работе, притом что писать тексты мне всегда было интересно еще до прихода в «Ведомости». Я много писал и по специальности, и публицистические тексты, и даже редактировал, но вызовом стала сама особенность газетной работы — необходимость за несколько часов освоить большой объем информации, найти контакты экспертов, сделать текст в номер. Ты можешь сделать текст лучше или хуже, ты можешь быть меньше или больше доволен собой завтра утром, но текст должен быть сделан, и он будет сделан к дедлайну. Газете все равно: есть ли у тебя сегодня вдохновение, а может, нет идей или нет настроения, газета не может выйти с белой полосой.

И этот текст должен быть написан прежде всего для аудитории, а не для самовыражения. Нужно сделать текст понятным читателю, вписывать свою мысль в жесткие ограничения по размеру.

Ты анализируешь каждое предложение, нужно оно в этом тексте или нет. Ты высушиваешь, вырезаешь, вытрясаешь всю воду из текста. Нужно стремиться к тому, чтобы каждое слово несло функциональную нагрузку. В этом смысле у меня в «Ведомостях» были замечательные и строгие учителя. После этой практики в газете остальное было уже проще: и необходимость держаться дедлайнов, и быстро перестраиваться. Сегодня ты делаешь одно, а завтра другое, и уметь работать в нужном формате или в условиях стресса.

А в работе заместителя министра что было главным?
Наверное, работа с кадрами. С теми сотрудниками, которые изначально не были мотивированы на то, на что я был мотивирован. Которые могли не разделять мою систему ценностей, моих интересов и установок. Речь не о том, что коллеги были какими-то нерадивыми работниками, но у них могло быть другое видение. И нужно было пытаться договориться с теми, кто не хочет делать так, как ты хочешь. Это было достаточно сложно. И, может быть, в этот момент пришло понимание, что секрет управления — дать людям возможность делать то, что они хотят, но так, чтобы задача была выполнена.

Не надо заставлять что-то делать, да и часто и невозможно заставить. Поэтому я не думаю, что перспектива чиновника в науке сильно отличается от перспективы декана или заведующего кафедрой. Когда руководишь научным коллективом, ты тоже не можешь кого-то заставить что-то делать, ты даже не можешь выгнать никого (что в министерстве, что в науке), потому что некем человека заменить. Проще смириться, сделать самому или поручить кому-то другому, проще закрыть глаза на низкое качество, чем найти нового человека, которого, во-первых, найти негде, а во-вторых, пока он войдет в курс дела, пройдет много времени.

Чему вы научились на этом посту?
Прежде всего общению с людьми, которые находятся на такой же ступени в иерархии или выше. Общаться, договариваться, находить точки взаимного интереса и взаимообмена.

Приходилось учиться особому языку и стилю написания нормативных документов. Я говорю именно об этом, возможно, потому, что для меня это было наиболее интересным в силу предыдущего опыта работы с текстами.

Историк склонен обращать внимание на стиль документов, воспринимать его как особый язык со своими грамматическими и синтаксическими правилами, который интересно понять и которому интересно научиться.