Экономист и юрист, выпускник юридического факультета МГУ Василий Кандинский после нескольких лет учебы и научных трудов обнаружил, что не имеет настоящей, захватывающей все существо любви к науке. Зато любви к живописи оказалось достаточно, чтобы упорно двигаться новым путем.

Василию Кандинскому было 30 лет, когда он начал всерьез учиться живописи. Этому предшествовали успехи в экономических и юридических науках и мучительные сомнения. Отказываться от стабильности, благополучия и блестящих перспектив ради туманного будущего всегда страшно. Еще страшнее — становиться новичком в каком-то деле, когда ты уже «взрослый дядя». Лекарство от первого страха — счастье оказаться наконец на своем месте. А второй страх вообще надуман, жизненный опыт — отличное подспорье, как показывает пример Кандинского.

Детское увлечение

Кандинский рисовать обожал с детства и, похоже, унаследовал эту склонность от отца. Отец его, Василий Сильвестрович, любил живопись, с удовольствием посещал выставки, да и сам рисовал неплохо для любителя. Но зарабатывал он делом отнюдь не творческим — был купцом 1-й гильдии, потом управлял чайной фабрикой в Одессе, куда перебрался из Москвы с пятилетним сыном Васей. Мать мальчика к тому моменту с ними уже не жила — у нее появилась новая семья.

Цвета и контрасты окружающего мира буквально зачаровывали Васю в детстве. Во взрослом возрасте Кандинский описал несколько особенно запомнившихся ему образов. Вот, например, он, трехлетний, оказался в новой, еще пустой квартире: «В комнате средней величины висели только совершенно одни часы на стене. Я стоял тоже совершенно один перед ними и наслаждался белым циферблатом и написанной на нем розой пунцово-красной глубины».

Отец, конечно, заметил тягу мальчика к творчеству и пригласил к нему частного педагога. Вася занимался с упоением: «Помню, что рисование и несколько позже живопись вырывали меня из условий действительности, т. е. ставили меня вне времени и пространства и приводили к самозабвению. <...> Ясно помню, как мил мне был самый материал, какими привлекательными, красивыми и живыми казались мне краски, кисти, карандаши, моя первая овальная фарфоровая палитра, позже завернутые в серебряную бумажку угольки».

Как же получилось, что молодой человек, осознавший свое художественное призвание чуть ли не с рождения, поступил не в Академию художеств, а на юридический факультет Московского университета? 

Может быть, ему этот путь навязал отец — мол, рисуй, сколько хочешь, но только в свободное время?

Сам Кандинский это решение в мемуарах не объяснил. Но известно, что во второй половине ХIХ века юридические факультеты пользовались особенной популярностью просто как лучший вариант классического базового гуманитарного образования. А классическое образование — непременный атрибут юноши из хорошей семьи. Плюс к этому диплом юрфака служил пропуском на государственную службу. Так что поступление на этот факультет следовало рассматривать скорее как дань моде и приличиям, чем как стремление стать юристом.

Роман с наукой

Аппетит приходит во время еды: учеба вдруг увлекла студента всерьез. Впрочем, Кандинский всегда имел склонность к глубоким размышлениям, философии, к проникновению в суть вещей. Изучение права (особенно философии права — по большому счету науки о поиске справедливости) и исследовательская работа прекрасно удовлетворяли эту интеллектуальную потребность.

Кроме того, как все студенты того времени, Кандинский не оставался в стороне от либеральных политических идей. 

Одну из своих первых научных юридических работ он написал на тему негуманности наказания розгами в крестьянских судах. 

Позднее он начнет писать диссертацию (правда, не закончит ее) тоже на тему справедливости — «К вопросу о законности заработка рабочих».

Юридический факультет в то время давал возможности для гораздо более широкого образования, чем сейчас. К этому факультету относилась, например, кафедра политической экономии и статистики, на которой как раз учился Кандинский. Он с удовольствием попробовал себя в разных науках — от римского права до экономики (написал работу «Изложение теории рабочего фонда и так называемого железного закона»), от статистики до крестьянского права, от истории русского права до этнографии. Последней он увлекся настолько, что вступил в Московское Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии, стал редактором журнала «Этнографическое обозрение», а в 1889 году отправился в двухмесячное этнографическое путешествие по Вологодской губернии. Это была не туристическая поездка, а настоящие полевые исследования.

Поездку эту Василий Васильевич описывал так, что становится очевидно: он в это время по-прежнему смотрит на все глазами художника, эта сторона его натуры никуда не пропала. Как и в детстве, у него поразительное цветное восприятие мира: «Я въезжал в деревни, где население с желто-серыми лицами и волосами ходило с головы до ног в желто-серых же одеждах, или белолицее, румяное с черными волосами было одето так пестро и ярко, что казалось подвижными двуногими картинами».

Из той поездки Василий Васильевич привез материалы для статьи о верованиях зырян и множество глубоких впечатлений, которые в будущем окажут большое влияние на его художественное творчество.

Сомнения на распутье

Проучившись на факультете положенные четыре года, процесс сдачи государственных экзаменов Василий Васильевич растянул с перерывами на два года — с 1890 года до мая 1892-го, когда он, наконец, удостоился диплома 1-й степени. Экзамены выпускник Кандинский сдал настолько блестяще и вообще показал на факультете такие высокие успехи, несмотря на метания от предмета к предмету, что его оставили при университете как перспективного научного деятеля. Ему предстояло готовиться к написанию магистерской диссертации (тогда магистратура была аналогом нашей современной аспирантуры).

В благодарственном письме научному руководителю, рекомендовавшему способного выпускника в магистратуру, Василий Васильевич назвал глубокое погружение в науку предметом своих давних мечтаний. Что это — просто форма вежливости или мечты о живописи в то время действительно совсем не беспокоили Кандинского?

Еще как беспокоили! Он не переставал рисовать, и путь художника по-настоящему манил его, а вот наука оказалась мимолетным увлечением. Возможно, поэтому он так растянул процесс сдачи итоговых экзаменов — готовился к ним уже через силу.

Но разве не глупо бросать дело, если твои способности к нему уже признали профессионалы, и начинать с нуля на новом поприще, где неизвестно, как все обернется? Не последнюю роль играла и материальная сторона вопроса: Кандинский уже год как женился на Анне Чемякиной, семью нужно содержать, а художники почти всегда голодны.

«...Силы мои представлялись мне чересчур слабыми для того, чтобы признать себя вправе пренебречь другими обязанностями и начать жизнь художника, казавшуюся мне в то время безгранично счастливой», — вспоминал позднее Кандинский. Прагматичный подход в тот раз победил.

Разочарование в науке и себе

Следующие два года Кандинский — успешный молодой ученый. Настолько успешный, что в 1895 году он получил заманчивое предложение: юридический факультет Дерптского университета пригласил его на должность профессора. Приглашение весьма перспективное в смысле статуса и стабильности. Не к этому ли Кандинский стремился, выбрав науку?

И все-таки Кандинский от предложения отказался. А в конце 1895 года написал покаянное письмо тому самому профессору — своему научному руководителю, — признавшись в полном разочаровании наукой. Разочарование, конечно, появилось не вдруг, оно росло постепенно. 

Но Кандинский целый год не решался признаться самому себе в том, что пошел не по тому пути — быть может, блестящему и по-своему интересному, но все-таки чужому. 

Профессору причины своего решения несостоявшийся магистр объяснил честно: «Прежде всего я убедился, что не способен к постоянному усидчивому труду. Но во мне нет еще более важного условия — нет сильной, захватывающей все существо любви к науке. А самое важное — во мне нет веры в нее. Почему — на это трудно ответить: вера не знает никаких „почему“. Но сложилось мое неверие постепенно, долго я верил, а быть может, потому и любил науку. <...> И чем дальше идет время, тем все сильнее притягивает меня к себе моя старая и прежде безнадежная любовь к живописи».

Однако, приняв решение отказаться от прежнего пути, Кандинский медлил. Окончательно убедиться в правильности выбора художнику, по его собственному признанию, помогли три больших впечатления 1896 года: картина Клода Моне «Стог сена в солнечном свете», опера Рихарда Вагнера «Лоэнгрин» и... «разложение атома».

Почему картина — очевидно. Кандинский впервые увидел шедевр импрессионизма. С оперой тоже понятно: «...Стало ясно мне, что искусство вообще обладает гораздо большей мощью, чем мне представлялось, и что, с другой стороны, живопись способна проявить такие же силы, как музыка», — вспоминал Кандинский. Сыграл свою роль и сюжет оперы о рыцаре Грааля: герой жертвует земной любовью и бренными обязанностями ради высшей цели. Кандинский не мог не провести аналогию с собой.

Но почему атом? Кандинского потряс сам факт, что весь прежний путь развития естественных наук базировался на том, что атом — мельчайшая частица, но вдруг оказалось, что тот состоит из электронов. Это навело художника на мысль, насколько сложен путь абсолютно всех ученых, что окончательно обесценило науку в его глазах.

Второе рождение и «труд радости»

Итак в 30 лет Кандинский сжег мосты к научной карьере и решил сделаться профессиональным художником, не имея для этого никакого образования, кроме частных уроков в детстве. Жена его, разумеется, недовольна. Через несколько лет их пути разойдутся навсегда, пока же она следует за своим «сумасшедшим» мужем. Тот направляется в Мюнхен — учиться живописи в одной из модных художественных школ. Мюнхенские школы в то время считались передовыми и ценились выше российских.

Что Кандинский в это время чувствует? По его признаниям, он ощущает себя заново рожденным. Ему кажется, что он оставил за спиной вынужденный труд, а впереди у него «труд радости». Словом, он летит в Германию как на крыльях! А там... наталкивается на ледяную стену.

Его манеру писать критикуют и преподаватели, и однокашники. Последние даже язвительно насмехаются над ним. Ему не удается с первого раза сдать академические экзамены. Свойственное Кандинскому буйство красок приводит руководителя школы в ужас, и тот заставляет странного ученика на целый год ограничить свою палитру только белым и черным цветом. Для Кандинского это чистый кошмар — черный цвет он ненавидит. Художник страдает, чувствует себя одиноким и спасается лишь тем, что в свободное время до изнеможения пишет этюды с натуры. Его абсолютная, бескомпромиссная погруженность в творчество накаляет семейный конфликт.

Но хотя с таким трудом избранный новый путь встретил своего «рыцаря Лоэнгрина» холодно, у Кандинского даже мысли не возникло сойти с него. Неудачи подстегивают, он действует не благодаря, а вопреки. Не идут дела в художественной школе? Ничего, он организует свою, для таких же нестандартных творцов. Его отвергают известные объединения художников? Не страшно — он найдет единомышленников и создаст свои объединения. Публика в прямом смысле слова плюет на его творения? Что ж, он навсегда перевернет представление об искусстве и создаст абсолютно новое явление — абстракционизм.

Кто знает, быть может, такой выдержке и такому упорству способствовало как раз то, что путь к истинному призванию Кандинский начал уже зрелым человеком. Начни он его зеленым мальчишкой — мог не выдержать, сломаться, так никогда и не стать тем самым великим Кандинским, который навсегда вошел в мировую историю искусств.

Источники: В.В. Кандинский «Ступени» (Издание Отдела Изобразительных Искусств Народного Комиссариата Просвещения, 1918). И. Аронов «Кандинский. Истоки» (Мосты культуры, 2010).