Почему лингвисты не только описывают разные языки, но и выясняют, чем язык отличается от неязыка? Насколько методы естественных наук применимы к лингвистике? Сколько родных языков может быть у человека? На эти вопросы лингвист Сергей Татевосов ответил ЧТД накануне выступления с лекцией о языке «Зачем он так?» на международном фестивале Pint of Science, к которому в этом году впервые присоединилась Россия.

Сергей Татевосов —

доктор филологических наук, профессор РАН, заведующий кафедрой теоретической и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.

Почему лингвистика хочет быть естественной наукой?
На этот вопрос есть больше одного ответа. Самый простой — где ваше определение гуманитарной науки и естественной? Лингвистика в каком-то смысле никогда не перестанет быть гуманитарной наукой.

Никто никогда не перестанет думать о языке как о таком явлении, которое вмещает в себя исторический опыт, культурные переживания, служит хранилищем поэтических впечатлений.

Лингвисты моего поколения еще помнят, как в начале каждой диссертации автор писал «Еще Аристотель сказал...». Так вот, видимо, еще Аристотель представлял себе науку о языке как науку о духе, и в таком качестве она, конечно, всегда и будет. Это один ответ.

Другой ответ состоит в том, что по мере развития науки некоторые вопросы стали возникать сами собой. Было не очень понятно, как ответить на них, если оставаться в гуманитарной парадигме. Дух, конечно, говорит через язык, но в то же время есть разные биологические виды, и наш вид уникален во многих отношениях.

Только у нас есть язык в том виде, в котором мы его знаем. Как так получилось и что в точности произошло с нами такого, что у нас возник язык? И почему он таков, каков он есть?

Да, есть коммуникативные системы животных. Ученые потратили много усилий, убеждая нас, что эти системы не так уж сильно отличаются от языка. Но наш повседневный опыт, общение с домашними животными, если хотите, говорят нам об обратном.

Можно ли сказать, что сближение лингвистики с естественными науками — это процесс, аналогичный нынешнему расцвету нейронаук?
Я думаю, что да, тем более что сейчас нейронаука энергично становится частью лингвистических исследований. Язык в этом смысле похож на другие сущности, которые делают нас уникальными. Как устроено наше мышление? Как устроено наше восприятие? Как устроено усвоение знаний и их обработка? В этих областях, как кажется, тоже происходил сдвиг от восторженно-метафизического к более естественнонаучному взгляду на вещи.

Мы хотим понимать, что представляет собой язык как объективное явление. В принципе, одного этого достаточно, чтобы лингвистика самоопределилась как наука естественная. Кроме того, то, что происходило внутри самой лингвистики в последние 100-200 лет, тоже формировало повестку дня и подготовило научную революцию, которая произошла в конце 50-х — начале 60-х годов.

Какие результаты получены в последние 50 лет, которые принципиально изменили представления о лингвистике?
Любая естественная наука, по всей видимости, стремится предсказать, где проходят границы возможного в устройстве того предмета, который она изучает. Лингвистике, конечно же, хочется открыть у себя законы механики, возможно, законы термодинамики, а там недалеко и до квантовой механики.

До квантовой механики, я думаю, мы пока не дошли, но в некоторую механику за 50 лет все же проникли. Мы сегодня гораздо лучше знаем, где проходит граница между тем, чем язык может быть, и тем, чем язык не может быть.

Pint of Science

Международный научно-популярный фестиваль Pint of Science пройдет с 14 по 16 мая.

В течение трех дней в Москве и еще четырех городах России популяризаторы научных знаний выступят с лекциями в лучших барах. Формат фестиваля предполагает знакомство с актуальными научными проблемами и достижениями и живое общение с ведущими российскими учеными. Все подробности можно узнать на официальном сайте фестиваля

Почему лингвистов так интересует, что не является языком?
Лингвисты подходят к языку с разных сторон. Огромная часть лингвистики занимается накоплением фактов о разных языках. Количество языков стремительно уменьшается, но их все равно много, и в них наблюдается очень большое разнообразие. У лингвистики есть задача зафиксировать это разнообразие на описательном уровне. Можно сделать успешную карьеру лингвиста, занимаясь только этим. Одно только это занятие — описывать языки — никогда не наскучит.

Но лингвисту-теоретику, чтобы понять, что такое язык, надо понять, что такое неязык. Точно так же как, чтобы понять, что такое шар, надо иметь некоторое представление о том, какие еще бывают формы. Для понимания предмета исследования надо выяснить, где проходят его границы. А для этого — выйти на эти границы: очутиться там, где заканчивается одно и начинается другое.

Есть ли способ убедиться, что мы оказались на границе?
В начале 2000-х годов был поставлен интересный психолингвистический эксперимент. Экспериментаторов интересовало, одинаково ли мы воспринимаем язык и нечто похожее на язык (что, тем не менее, языком не является). Они взяли обычных носителей одного языка: немецкого. Испытуемым объяснили, что сейчас те будут изучать новый язык. Конечно, не весь, а некоторые правила. Ваша задача, сказали экспериментаторы, — уяснить себе, как устроены эти правила, и научиться ими пользоваться.

Все участники эксперимента думали, что они учат язык. Но одна группа учила такие правила, которые в принципе в языке могли бы быть, а другая группа — такие правила, каких (как мы считаем) в языке быть не может.

Все испытуемые усвоили предложенные правила. Но экспериментаторы заметили, что во время обучения по-разному активизировались зоны мозга. У первой группы участников, которые выучили правила «языка», активизировалась так называемая зона Брока: про нее известно, что она связана с языковой деятельностью.

У второй группы, где нужно было учить правила «неязыка», зона Брока поначалу тоже активировалась, — но чем дальше они учили этот «неязык», тем все в меньшей и меньшей степени. Зато активность наблюдалась в других зонах мозга, которые отвечают, скажем, за решение головоломок.

Так было показано, что правила языка и правила неязыка обрабатываются нашей когнитивной системой по-разному. Это очень нетривиальный результат. А заодно пример того, как устроены правила языка и правила неязыка.

Как раз по этой линии шло накопление информации в последние 50 лет. Гипотеза очень простая. Если мы предполагаем, что язык — это нечто, что определяет нас не как русских, китайцев или носителей какого-нибудь из папуасских языков (которых, кажется, целая тысяча), а нас как Homo sapiens, то мы ожидаем, что у всех языков есть нечто общее.

Они могут отличаться очень сильно, но если язык — это способность, присущая нам в силу принадлежности к этому биологическому виду, то мы ожидаем увидеть универсальные пределы того, каким может быть каждый конкретный язык. Лингвисты стали целенаправленно искать эти пределы и нашли подтверждения этой гипотезы: варьирование очень велико, но не безгранично.

Сергей Татевосов

Насколько родной язык исследователя определяет то, как он формулирует правила языка вообще? Влияет ли в данном случае наблюдатель на наблюдаемый объект?
Влияет, конечно. Глупо было бы это отрицать. Теория Ноама Хомского, которая совершила революцию в нашей области, исходно развивалась на материале английского языка. И Хомский, заостряя тезис об универсальности языка как способности, говорил, что узнать все самое интересное про эту способность можно, даже наблюдая один язык, за что противники обвиняли его в предвзятости.

В действительности все сложнее, это понимает и сам Хомский, и те его последователи, которые сталкивались с языковым разнообразием и варьированием. Да, конечно, мы не можем отвлечься от того языка, на котором мы говорим. Но мы можем по крайней мере попытаться осознать то, как структура нашего собственного языка влияет на нашу теорию.

Противоядие, в общем, очевидно: надо смотреть на межъязыковое варьирование, на так называемые малые, экзотические языки, на языки плохо описанные, и совершенствовать методы, с помощью которых мы работаем с каждым конкретным языком.

Назовите несколько конкретных (и по возможности понятных) ограничений на структуру естественного языка, к которым пришла лингвистическая наука.
Вот несколько примеров. Первый. В языке не бывает правил, которые формулируются в терминах линейного порядка: первое слово с конца, пятое слово с начала. За одним исключением: вторая позиция в предложении имеет специальный статус, и правила, которые что-то говорят про вторую позицию с начала предложения, действительно встречаются.

Второй. Есть универсальные принципы, которые ограничивают возможности референции местоимений. Такого типа свойства практически универсальны.

Когда мы говорим «Вася встретит его в кафе», его не может относиться к Васе. Когда мы говорим «Сестра Васи встретит его в кафе» или «Вася думает, что Петя встретит его в кафе», его уже может относиться к Васе.

Третий пример — морфологический. Если сравнительная степень образуется не от той же основы, что положительная (как у русского прилагательного хороший — лучше), то превосходная степень всегда похожа на вторую, а не на первую основу: наилучший, а не наихороший.

Если язык является врожденной способностью, то существуют ли истинные билингвы — люди, у которых два родных языка?
Способность к языку — это не способность к конкретному языку, а набор принципов, своего рода конституция. Задача любой конституции — определять, какие законы не могут приниматься в государстве: «Не должны приниматься законы, которые...» и так далее. Идея языковой способности, или, как ее еще называли, универсальной грамматики, состоит не в том, чтобы предписывать языку, каким он должен быть. Она определяет пределы.

Ребенок рождается с языковой способностью, не будучи, тем не менее, носителем никакого языка. Усвоение первого языка — это самоопределение с точки зрения того, где в заданном пространстве возможностей находится конкретный язык.

При нормальном усвоении языка некоторые параметры, которые могут быть в одном языке такими, а в другом — другими, включаются один раз и больше не переключаются. Включение этих параметров, собственно, и означает усвоение языка.

Нормальный случай — это когда у человека есть единственный родной язык, который лингвисты часто называют первым. Бывает и по-другому: ребенок с самого начала получает одинаково сильные языковые стимулы из разных языков. Так возникает детский билингвизм.

На каком-то этапе усвоение языка может остановиться из-за перемены языковой среды, и первый язык остается недоусвоенным. Носители такого первого языка называются по-английски heritage language speakers.

В среде русских лингвистов для них уже возникло словечко профессиональное «херитажники». Исследования усвоения языка развиваются с немыслимой скоростью: сейчас это огромная и уже вполне самостоятельная отрасль на стыке лингвистики, психологии и нейронауки.