На следующий день после того, как в СССР отменили закон о тунеядстве, Марат Гельман уволился с работы. Так 2 марта 1986 года началась одна из самых авантюрных биографий эпохи. «Первый советский арт-дилер» рассказал ЧТД о том, как из обычного инженера превратился в «гуманитарного» и чему он учит художников в своей летней школе в Черногории.

Что такое «гуманитарный инженер»

У вас были разные ипостаси, включая роль исполнительного директора «комитета подготовки к третьему тысячелетию». Теперь вы себя называете гуманитарным инженером. Что это значит?
Жили-были маргиналы — художники и ученые. Они занимались малопонятными вещами, сидели в монастырях, в мастерских, от реальной жизни были далеки. Их поддерживала аристократия. И тут появилась фигура инженера — это человек, который умеет и читать формулы, и применить их в реальной жизни. Для ученых ситуация изменилась: в науку потекли деньги, началась индустриальная революция. Весь XX век ученые были лидерами, прогресс порождал одно открытие за другим, конкуренцию корпораций и технологий. А XXI век, с моей точки зрения, — это время постиндустриальное. 

Марат Гельман

Основная конкуренция идет не между корпорациями, а между территориями, не между универсальными вещами, а между уникальными. Художник — это как раз тот человек, который занимается уникальным, поэтому его роль становится такой же важной, как роль ученого. Но чтобы постиндустриальная революция свершилась, нужна фигура гуманитарного инженера. То есть человека, который хорошо разбирается в искусстве, но сам при этом практик.

Чем это отличается от всевозможных кураторов и арт-дилеров?
Это более универсальная профессия. Есть профессии, а есть понятие «профессиограмма», то есть набор квалификаций. Кураторы, дизайнеры, продюсеры действительно обладают какими-то навыками и знаниями, которые нужны и гуманитарному инженеру. Важно, что гуманитарный инженер не пытается коммерциализировать культуру, он просто понимает, как с ее помощью принести пользу. Разница не всем очевидна.

Коммерциализация — это когда я позвал художника и сказал: у меня тут вот такая стенка, зеленые обои, нарисуй мне картину. То есть когда я пытаюсь влиять на искусство. Гуманитарный инженер не выступает заказчиком, он умеет видеть в искусстве разные возможности. Он понимает, что картина может украсить дом, положить начало коллекции, стать музейным экспонатом, оказаться выгодной инвестицией, которая принесет доход. В конце концов, картина может стать поводом расширить круг общения, завести полезные знакомства. И гуманитарный инженер имеет в виду все эти возможности.

Будущее образования и школа для художников

Вы предлагаете создать программы в вузах и учить студентов по специальности «гуманитарный инженер»?
Откуда появятся эти первые гуманитарные инженеры — из каких областей, из каких профессий прошлого? Это интересный вопрос. У меня есть летняя школа, вообще она для художников, но там всегда есть 1-2 непонятных слушателя — то ли они кураторы, то ли критики, то ли менеджеры, то ли галеристы. И я пытаюсь каким-то образом эту профессию формировать.

А проблема обучения касается в целом гуманитарного образования: в нем все меньше сюжетов, о которых можно говорить аудитории, и все больше того, что нужно говорить непосредственно студенту, один на один. Лекционный формат изживает себя не только потому, что появились интернет-технологии, а потому, что сами знания стали специфичны. Раньше было ремесло, а современный художник — это прежде всего уникальная стратегия.

Когда я работаю с художниками, у меня все меньше советов, которые я мог бы дать всем сразу, а вот когда я общаюсь с каждым из них, понимаю его искусство, то у меня появляется набор рекомендаций лично для него.

Можно ли вообще научить уникальной художественной стратегии?
В целом мы, конечно, учим и привычным вещам тоже. Моя летняя школа — это месячный курс для postgraduates, у них уже есть высшее образование. Но мы говорим — вас учили, как быть хорошим художником, а мы вас учим, как быть успешным художником. Художникам в вузах не объясняют, как функционирует этот мир. Практическими знаниями многие профессора не обладают, так как художественный мир меняется быстрее, чем профессорский состав в университетах.

Все понимают, что произошло с искусством в XX веке, но никто не знает, что произошло с жизнью искусства в XX веке. Она изменилась так же кардинально.

Как будет выглядеть завтрашний день, который нам создадут гуманитарные инженеры? Основным ресурсом станет свободное время — его будет много. Если сегодня ты платишь, чтоб пойти куда-то и потратить свое время, то будет наоборот — у тебя твое время будут покупать. Свободное время также можно будет инвестировать в образование.

Какие модели художественного образования из тех, которые есть сейчас, будут востребованы?
Сейчас есть три успешные модели, можно развивать любую. Американская модель — это Whitney school: студент получает подробную методичку, где сказано, какие знания он должен самостоятельно добыть, а университет обеспечивает лекции из первых рук. Там нет такого, чтобы профессор преподавал весь XX век. Я, например, читал там лекции про тех русских художников, с которыми работал, чьи выставки организовывал.

Вторая, условно говоря, немецкая модель — школа мастеров: в этом году набирает Герхард Рихтер,  в следующем — Гюнтер Юккер. Ученик выбирает себе курс по принципу мастерской. И третья модель — лондонская — преподают не только профессора, но и участники художественного процесса. Задача школы состоит в том, чтобы интегрировать студента в художественную среду.

«Жить растопырив пальцы»

Кто вы? Неужели вы самому себе на этот вопрос отвечаете: гуманитарный инженер?
Я себя не через профессию определяю. У меня есть знания, умения, возможности, репутация. В разное время преобладала одна из этих составляющих. Меньше всего мне нравилось, когда я был «галерист Марат Гельман», потому что уже никому не нужен ты сам — всем нужна твоя репутация, имя, а ты уже вроде как на пенсии.

У меня был кризис среднего возраста в 2007 году. Тогда начали музеефицировать 90-е годы, и меня воспринимали просто как персонажа этого периода. Я стал искать, как применить мои компетенции.

Но вообще я всегда очень много сам с собой рассуждал — чем я занимаюсь, что я делаю. Галерею я открыл в 1990 году, а уже в 91-м писал тексты про российский художественный рынок. Тогда это тоже была новая профессия. Получается, что ты ее из себя рождаешь. Если тебе удается убедить других, что так правильно, это становится правилами игры.

Так вы стали галеристом. А потом решили собственные правила игры нарушить?
У меня принцип — никогда не заполнять собой ниши. Я создаю место и ищу человека, чья профессиограмма совпадает с этой нишей, а сам иду делать что-то другое. Вот есть список новых профессий от ректора «Сколково» Андрея Шаронова. Он правильный, но, на мой взгляд, смешной.

Те, кто его составлял, не поняли главное: мир изменится настолько, что само понятие «профессия» исчезнет. Люди будут обладать набором навыков, знаний, компетенций, знакомств и, встречаясь с новой задачей, будут использовать их в разных комбинациях.

В лекции  TEDxПермь  вы показали, как ваши ошибки и неудачи стали двигателем вашей карьеры, нарисовали образ такого почти Иванушки-дурачка. Но при этом вы, очевидно, амбициозный человек.
Безусловно, я это немного утрировал. Но в целом я хотел сказать не про глупость, конечно, а про доверчивость. Доверчивость считается отрицательным качеством, но доверчивый человек более открыт к новому.

Доверчивость как выбор?
Да, именно. Раз это качество помогает, надо его осмыслить и сделать технологией. У современного человека вообще много ошибочных фетишей. Например, фетиш планирования — кажется, что без плана ничего не получится. А мой опыт показывает, что обстоятельства быстро разрушают планы. Кроме того, если я выбрал путь и иду по нему, я выбрал один вариант, отказавшись от десяти.

Самоуверенность человека, будто он может знать, что ему нужно на самом деле, кажется мне ошибочной. Я стал успешным потому, что вместо плана у меня была открытость к резким изменениям. 

Потом уже начинается чистая пластика. Это как танец: сначала ты изучаешь какие-то па, а потом просто танцуешь. Вот я сделал выставку в галерее Саатчи. Когда я был галеристом, это был предел мечтаний — одно из четырех самых популярных мест в Лондоне. Но я сделал выставку там как раз тогда, когда перестал быть галеристом.

Пластичность и открытость, о которых вы говорите, подходят только вам?
Гуманитарным инженерам они точно подходят. Но вообще-то всем. Надо жить растопырив пальцы и ловить возможности.