Советская школа шахмат — бренд, который продолжает влиять на мировой интеллектуальный спорт и сегодня. ЧТД поговорил об этом с Верноном Смоллом, международным мастером из Новой Зеландии, который учился на партиях игроков из СССР, а после играл с Анатолием Карповым, Борисом Спасским и Виктором Корчным. Он рассказал, что такое русские шахматы и чем его поразили уроки гроссмейстера Геннадия Сосонко.

«Свою первую шахматную доску я вырезал сам»

Я заинтересовался шахматами еще ребенком, когда я рос в Англии. Я следил за игрой других ребят в школе и постепенно учил правила. Никто специально не объяснял мне, как ходят фигуры, я понял это, наблюдая за играми. Потом однажды я пришел домой, вырезал фигуры и разлиновал доску на черные и белые клетки. Сделал свой набор шахмат вручную.

Потом, когда мне было девять лет, моя семья переехала в Новую Зеландию. Из Великобритании мы плыли на голландском корабле. И там нашлось несколько хороших шахматистов. Они играли со мной и говорили, что у меня очень хорошо получается.

И как раз тогда выяснилось: я не в курсе, что цель игры — это шах и мат. Все это время я просто хаотично брал фигуры противника.

Так что голландцы меня этому научили. И еще много чему — все-таки мы плыли из Саутгемптона в Новую Зеландию четыре недели. Но в основном я, конечно, учился по книгам. Многие из них, кстати, до сих пор стоят в моем книжном шкафу.

Вернон Смолл

В то время моими шахматными героями были советские игроки. Я родился в 1954 году, а в 1963-м Тигран Петросян, армянский гроссмейстер из СССР, выиграл чемпионат мира по шахматам. И я увлеченно изучал его игру. Покупал книги с разбором его партий, изучал его стиль.

Постепенно я становился сильнее как шахматист, следил за международными состязаниями, в том числе, конечно же, за чемпионатом 1972 года, когда состоялся знаменитый поединок между Борисом Спасским и Бобби Фишером (американец Фишер выиграл со счетом 12,5 : 8,5. — ЧТД).

Кроме того, я влюбился в стиль игры Анатолия Карпова. Его манера слегка напоминала стиль Петросяна и, соответственно, мой стиль. То есть скорее позиционный, чем тактический.

В итоге мне удалось поездить по олимпиадам и несколько раз выиграть новозеландские чемпионаты по шахматам (Вернон Смолл четыре раза побеждал в чемпионатах Новой Зеландии, восемь раз входил в состав олимпийской сборной этой страны с 1976 по 1992 годы и один раз становился бронзовым призером Шахматных игр. — ЧТД).

«Я пытался понять русские шахматы, не зная русского»

Меня практически никто систематически не тренировал. Мы недолго занимались с голландским шахматистом на том корабле в Новой Зеландии. В старшем возрасте меня также учил Ортвин Сарапу, эстонец, который бежал из СССР в Новую Зеландию.

Большую часть времени я учился только по книгам. В основном англоязычным, но я читал и немецкие, и русскоязычные издания. Например, журнал «Шахматы в СССР». Я одно время выписывал этот журнал или ходил в местную библиотеку, где он тоже был. Пытался, так сказать, понять русский, не зная русского.

Дело в том, что шахматы — это универсальный язык, который объединяет весь мир. Главное в шахматных журналах — это списки ходов, которые понимает любой игрок.

Это просто список символов. Помимо букв и цифр, которые обозначают перемещение фигур на доске, есть, например, знак бесконечности. Он обозначает сложную, неоднозначную позицию. Плюс и минус обозначают изменение баланса игры: усиление или ослабление позиции игрока.

Иными словами, ты можешь читать шахматные журналы на языке, который не понимаешь. В статьи ты, конечно, не вникнешь, зато точно поймешь суть анализа партии. Раньше, во времена без компьютеров, было очень важно следить за свежими выпусками шахматных журналов. Это сегодня мы можем зайти на сайт любого из них и все прочесть.

А тогда мне, например, даже удалось выиграть партию у очень сильного филиппинского гроссмейстера Эугенио Торре благодаря тому, что я получил по почте свежий номер, а он — нет.

Торре не успел прочесть этот журнал, потому что матч был в Новой Зеландии и он некоторое время добирался сюда. А я подсмотрел там одну идею от советского гроссмейстера — всего лишь открывающий ход — и очень удачно использовал.

«Советские шахматисты готовы были играть за гораздо меньшие деньги»

Есть разные стили игры. Некоторые играют классически — стремятся занять центр. Некоторые играют агрессивно, некоторые — тактически, то есть стремятся просчитать максимальное число вариантов. Это можно сравнить с футболом. Есть игроки, которые хорошо играют головой и делают навесы, есть те, кто хорошо дают пас в центре поля. Так же и в шахматах.

Если ты понимаешь стиль своего противника, ты лучше готов к партии. Иногда можно попытаться подстроиться под его манеру, предугадать его реакции и таким образом сыграть «на его поле». Все это похоже на своеобразную музыкальную математику.

Есть и другие, исключительно психологические факторы, которые тоже могут тебе помочь. Каково положение твоего соперника: ему нужно победить или он может согласиться на ничью? Насколько комфортно он чувствует себя в текущей позиции? Проигрывал ли он в ней раньше?

Выбор позиции помогает, когда ты играешь с гораздо более сильным соперником. Например, на одной из шахматных олимпиад я играл с Борисом Спасским две партии. Одну он выиграл, вторая закончилась ничьей. Мне удалось добиться ничьей с гроссмейстером Виктором Корчным. Всякий раз я старался выбирать самые простые позиции. Потому что в таких ситуациях дисбаланс сил не такой большой.

Корчной, кстати, был особенно возмущен ничьей. Он никак не мог взять в толк, как можно было не выиграть у этого парня из Новой Зеландии.

Помню, тогда у меня было небольшое преимущество, и я предложил ему ничью. И Корчной сказал мне: «Конечно нет!» С таким видом, как будто это было самым абсурдным предложением в его жизни. В конце концов, он воплощал собой всю мощь советской школы шахмат, а я был просто каким-то кроликом из южной части Тихоокеанского региона.

На Шахматной олимпиаде 1982 года я сыграл с Карповым. Он, конечно, выиграл. Кстати, эстонец Сарапу, который меня раньше учил и который тоже был в нашей команде, играл в это же время за соседним столом с Гарри Каспаровым. Тот тоже выиграл.

В 1988 году я профессионально играл в шахматы в Европе, участвовал в целом ряде состязаний и пробовал свои силы против многих местных гроссмейстеров. Например, играл против англичанина Найджела Шорта.

И уже в следующем году пала Берлинская стена, стал разрушаться «железный занавес», начался стремительный отток шахматистов из социалистического лагеря. Многие из них осели в Европе.

И я внезапно осознал, что вокруг стало гораздо больше сильных игроков. Это были не первые игроки в СССР, но, скажем, в первых сотнях, и они были готовы играть за гораздо меньший призовой фонд. Эти люди очень сильно повлияли на развитие европейских шахмат в то время.

«Я хотел узнать, как тренируются русские шахматисты»

Под конец карьеры я пригласил к себе в Веллингтон гроссмейстера Геннадия Сосонко. В то время он жил в Голландии. Я заплатил ему гонорар, чтобы он приехал и провел для меня несколько уроков.

Я хотел узнать, как тренируются русские шахматисты. В конце концов, в СССР шахматы входили в школьную программу, это был совсем другой уровень. У нас в Новой Зеландии, конечно, ты мог заниматься шахматами только на досуге.

В общем, для меня это был совершенно потрясающий опыт. Сосонко учил меня примерно две недели и за это время показал, что я мог бы усвоить, если бы меня правильно тренировали.

Он изучил мою манеру игры и, исходя из моих склонностей, давал советы, как мне стоит играть. Это совершенно другой принцип по сравнению с тем, что я делал: я просто читал книги и журналы и пытался использовать решения оттуда, которые мне казались необычными или удачными.

Сосонко же был уверен, что мне нужно выбирать другие позиции, поскольку они больше соответствуют моему стилю игры. И он был совершенно прав. В общем, мне стало очевидно: если бы меня нормально тренировали с 9 лет, я бы мог вырасти в гораздо более сильного и цельного игрока. Скорее всего, мне бы удалось стать гроссмейстером. А так я смог стать только международным мастером.

Советская школа шахмат, на мой взгляд, отличалась системным и глубоким подходом. Я испытал эту систему на себе, но только с противоположной стороны, если можно так выразиться.

В СССР шахматистов тренировали с детства. К 15 годам они уже дорастали до уровня мастеров, а к 25 — до уровня гроссмейстеров. Меня же Сосонко обучал, когда я был уже взрослым, мне точно не надо было разъяснять азы.

Отличием советской школы было очень глубокое изучение дебюта — начальной стадии шахматной партии. Потому что если ты не смог создать сильную позицию в первые 20 ходов — ты труп.

Так вот, Сосонко удивил меня тем, насколько глубоко он погружался в анализ дебюта. Я, например, учил разные неожиданные ходы, чтобы застать врасплох соперника. Сосонко же исследовал каждую небольшую вариацию.

Говоря образно, если перед тобой 2 квадратных метра игровой площади, он брал каждый сантиметр и рассматривал его под микроскопом. Он завершал анализировать развитие позиции на 28-30 ходе, а я, как правило, удовлетворялся 15-18 ходами. Так что у Сосонко было более богатое восприятие шахматной партии.

Кроме того, он постоянно говорил мне: не распыляйся, сосредоточься на паре вариантов позиции, которые тебе подходят, изучи их глубоко. Я люблю разыгрывать позицию, которую называют «еж» (одна из систем игры за черных в сицилианской защите. - ЧТД). Так вот, по мнению Сосонко, этот вариант не очень мне подходил, он рекомендовал простые открытые позиции. И был прав.

Кстати, о «еже». В партии с Карповым я пытался реализовать именно его. Карпов тогда сказал мне: «Это как-то пассивно». Я в шутку ответил: «Не знаю, в Новой Зеландии это работает». Это Карпова очень развеселило. Потом, пару лет спустя, в каком-то журнале я наткнулся на разбор одной из его недавних партий. И в ней он использовал того же «ежа». Мне это польстило.

«На самом деле играть в шахматы болезненно»

В порядке шутки скажу: мне гораздо больше нравится отыграть партию в шахматы, чем играть ее. Потому что сама игра вызывает болезненные ощущения. Зато после нее приходит чувство, что ты сделал что-то значительное.

Пока играешь, ждешь, когда проявит себя эго твоего соперника. Есть только ты, другой игрок и доска. Его идеи и твои. Строго ограниченный свод правил.

Некоторые люди выше, некоторые тяжелее, у кого-то лучше оборудование. Но шахматы нивелируют такие различия. Остается только разум. Игра требует таких умственных усилий, что потом ты можешь воссоздать партию с точностью до хода.

Это, кстати, всегда раздражает мою подругу Джой. Не так давно один бразильский игрок приезжал меня навестить; мы с ним играли в Буэнос-Айресе в 1980-е. И мы начали рассуждать о той партии, о том ходе пешкой, который я сделал. «Как вы можете это помнить?!» — сказала она тогда.

Да просто потому что я сидел над этой партией и концентрировался четыре-пять часов. Я, конечно, не могу восстановить все партии, которые играл. Но если кто-то мне напомнит, все эти ходы очень быстро возвращаются в памяти.

Эти игры остаются с тобой навсегда. В них есть простота и состязательность. Все это и приносит радость.