Новое издание книги «История письменности. От рисуночного письма к полноценному алфавиту» американского лингвиста Игнаса Гельба возвращает нас к истокам структурной лингвистики. А она — к истокам постмодернизма, который воспринимал весь мир как текст. Сегодня, в эпоху торжества медиа и соцсетей, мысли ученого о взрослении языка особенно актуальны.

«История письменности. От рисуночного письма к полноценному алфавиту»

«Цель этой книги — заложить фундамент полноценной науки о письменности, которую еще предстоит создать», — пишет Гельб. В общем, фундамент заложить ему удалось — пусть и местами неровный. Его книга «История письменности» впервые вышла в 1952 году и вызвала немало споров. Тем не менее, Гельб — бесспорно, один из ученых-первопроходцев, которые начали руководствоваться мыслью о том, что текст — не результат умственной деятельности человека, а форма его мышления.

Монография Гельба впервые была переведена на русский и издана в 1982 году. Сейчас на полках книжных магазинов появился новый, переработанный и улучшенный перевод этого труда.

Тем, кто интересуется философией науки и влиянием языка на сознание, «История письменности» позволяет понять, каким образом научное сообщество выработало новый подход к лингвистике и произвело революцию в этой науке. Если раньше она мало кого волновала, то после череды блестящих работ — от Клода Леви-Стросса до Жака Деррида, Мишеля Фуко и Людвига Витгенштейна — структурализм и науки о языке стали занимать умы не только ученых, но и широкую публику.

«Не рассмотрение вопросов „Что?“, „Когда?“ и „Где?“ — а „Как?“ и прежде всего „Почему?“ играет первостепенную роль в теоретических основах науки», — объясняет Гельб. Науку о письме, его зарождении и взаимном влиянии письменности и разума он и предлагает назвать «грамматологией». Кстати, этот термин он использовал раньше, чем Жак Деррида, который часто считается основоположником этого направления филологии.

Гельб начинает монографию с так называемого предметного письма — хотя сам этот термин ученый считает неправильным. Ведь речь здесь идет не совсем о письме, а, скорее, о послании. Один из классических примеров — дары скифов персидскому царю Дарию (птица, мышь, лягушка и пять стрел), в которых угадывалось угрожающее послание завоевателю.

«История письменности» следит за рождением и взрослением знаковых систем. Автор разбирает наскальные рисунки, системы символов у дописьменных народов, после чего принимается за полноценный алфавит — греческий.

В нем знакам соответствуют отдельные звуки человеческой речи, включая гласные. В более древних восточных письменностях, в том числе древнеегипетской, древнееврейской, древнеперсидской и финикийской, гласные не указывались.

Кстати, в этом отношении с Гельбом согласны далеко не все лингвисты. Многие из них именно финикийцев считают создателями первой в истории системы фонетического письма — пусть и не алфавита.

Еще одно прегрешение, которое мало кто из коллег-лингвистов простил Гельбу, — это поспешные выводы в отношении письменности майя. «Какими бы сложными по форме ни казались прекрасные рукописи и каменные надписи ацтеков и майя, по внутренней структуре они принадлежат к системам математических и астрономических обозначений, — утверждал ученый. — Иероглифы майя ни в коей мере не являются подлинной письменностью и несопоставимы с египетскими иероглифами». Гельб, очевидно, не был в курсе, что на другом конце мира — в СССР — российский ученый Юрий Кнорозов расшифровал письменность майя. В том же самом 1952 году.

Книга заканчивается главой о будущем письменности, которое автор видит, например, в сокращении написания некоторых особенно длинных, но сразу понятных слов. Тут ученый попал в точку. В чатах уже давно многие из нас пишут «спс» вместо «спасибо».

Именно этим ценна книга американского лингвиста. Несмотря на ряд ошибок (они в большей степени объясняются состоянием науки того времени, а не профессиональными качествами самого Гельба), «История письменности» объясняет читателю, как рождается и взрослеет письменный язык — и человечество вместе с ним.