Роман об истории своей семьи Мария Степанова назвала «романсом» и превратила в огромное эссе, посвященное природе памяти. Книга завораживает, но не у каждого хватает терпения прочитать ее до конца. ЧТД рассказывает, почему это все-таки стоит сделать.

«Памяти памяти»

Черный квадрат памяти

О «Памяти памяти» уже сказали столько, что подступиться к этому и так не самому простому тексту стало еще сложнее. Берущие высокую ноту рецензии мешают составить непредвзятое мнение. Книгу называют интеллектуальным бестселлером, главным литературным событием 2017 года, а критик Лев Оборин даже сравнил ее с Черным квадратом. В том смысле, что никто ничего подобного не делал — каждый вроде бы так может, но тут главное изобрести концепт. То есть теперь любой может рассуждать о памяти в формате семейной хроники, но получится вторично, хотя опыт и герои будут другими.

«Памяти памяти» начинается со смерти тети и попытки узнать что-то о ней из ее дневниковых записей. Но эти записи заводят в тупик — хотя писались они регулярно, о человеке из них практически ничего нельзя понять. Далее Мария Степанова начинает рассказывать о том, как задумала книгу, почему долго уклонялась от реализации, и плавно переходит к размышлениям о своей связи с историей — собственного рода и всего человечества. Мысли автора вращаются вокруг деформации памяти в связи с катастрофами XX века, новыми технологиями и переосмыслением этики отношения к прошлому.

С последней точностью

Как бы оправдываясь — или, скорее, объясняясь с читателем, — Степанова осыпает его каскадом великолепных метафор и трагикомических сюжетов о том, как память может подвести. Например, поразившая автора история об отчиме подруги, который хотел сказать что-то важное перед смертью, но не успел. Когда через много лет Степанова напоминает об этом подруге, та отвечает, что такого никогда не было.

Или рассказ о том, как в погоне за прошлым автор приходит по заветному адресу в некогда принадлежавший семье дом и переживает восторг узнавания, а потом оказывается, что адрес ошибочный. «Прошлое отводит ложку от разинутого рта», чашки «притворяются фамильными», двоятся и троятся «подернутые рябью несовпадений версии».

Эту манеру изложения можно сравнить с монологом на сеансе у психоаналитика. Пациентка рассказывает, что задумала было написать книгу о семье, но не в силах справиться с перфекционизмом, который требует последней точности, а сведения слишком скудны, да еще и папа запретил публиковать свои письма.

Точно в страшном сне, «запертое» прошлое «ворочается и бьется о стены», текст «полностью состоит из времени», которое «разевает форточки гласных и лязгает гусеницами шипящих», «латинские буквы сводит кириллической судорогой», девичьи письма бабушки «напоминают мне мозг, тазовые кости и заспиртованные гениталии Саартье Баартман».

Мертвые предстают ущемленным в правах меньшинством, с которым безжалостные живые делают все, что захотят, наблюдая за ними, как наблюдали за людьми в человеческих зоопарках начала XX века. «Прутья разделяющей нас решетки виднее, чем то, что за ней».

Счастливое опустошение

Однако выговорившись, автор к финальной части книги будто освобождается и позволяет себе вполне простой человеческий рассказ о том, кто есть кто. Вот дед, изобретший механизм для определения спелости арбузов, вот мама, которой запретили поступать в Литературный институт, вот даже сын, расплакавшийся на акции «Возвращение имен». После трех сотен страниц сложных смыслов и переживаний эти истории воспринимаются на совершенно другом уровне. Читатель будто тоже отбрасывает балласт рефлексии и неуверенности, обнаруживая себя вместе с автором счастливым и опустошенным в белых комнатах оксфордского колледжа, где Степанова пишет книгу.

Поэтому впечатление, что «Памяти памяти» можно читать как сборник эссе — с любой главы и надолго откладывая, обманчиво.

Финальный катарсис обставлен как в классическом романе — рефренами, замедляющимся ритмом и прощаниями: с мамой, текстом и тем, «что я не смогла спасти».

В одном из культурологических рассуждений Степанова сравнивает логику стихотворения с логикой гифки, которая закольцовывается и всегда снова начинается. Эту метафору можно применить и ко всей книге: ее конец связан с началом так же, как последняя строка стиха (или романса) — с первой. Текст замыкается в себе и звучит сразу весь.

Сопротивляться шуму

Современная «постлитература», работая на стыке документального и художественного и пытаясь осмыслить XX столетие, обычно говорит с читателем на очень простом, максимально приближенном к жизни языке. «Памяти памяти», напротив, нарочито витиевата и многословна.

Страсть автора к виньеткам и аллегориям, как бы ни были они эффектны, может даже вызвать некоторое отторжение. Но такой язык будто отрицает современность с ее гаджетами и тысячами селфи в «Инстаграме», о которых здесь же Степанова много размышляет. Книга как будто тренирует сопротивляться информационному шуму и издержкам пиксельной реальности. Язык книги — одновременно и препятствие для тех, кто собрался прочесть «Памяти памяти», и одна из причин сделать это.