Заново проходить школьную программу в 30, 40 или 50 лет — зачем? Что заставляет взрослых для себя или заодно с детьми учить литературу, историю, химию, физику и математику? Что может быть нового в таком опыте? Журналист Анастасия Отрощенко по просьбе ЧТД отправилась в «Новую школу», чтобы разобраться.

Субботнее утро, на улице темно и холодно. Вся семья спит, но я встаю и кипячу чайник. Накануне перечитан «Медный всадник» Пушкина. Как и 30 лет назад завтракаю почти на автомате, беру тетрадь и ручку и иду в школу. В машине играет песня про «вашей маме опять 17 лет».

В школе — движуха, работают какие-то лаборатории, дети лепят из глины, подростки в клубах дыма ставят опыты, взрослые солидные тетушки вроде меня заполнили большую аудиторию, смотрят на экран и сопоставляют начало «Медного всадника» с началом «Езерского». Это лекция Сергея Волкова из цикла «Школьная программа для взрослых», которые он проводит в «Новой школе» раз в две недели. Идея в том, что когда-то ты это все читал и обсуждал, писал сочинения про стихию или Петра, а потом, говоря простым школьным языком: «знал, но забыл».

Но в глубинах памяти, где-то далеко, это знание живо. И ему помогают выйти наружу. И ты вдруг начинаешь осознавать, что за этим текстом стоит гораздо больше, чем тебе казалось в том, прошлом веке.

Евгений сталкивается с Петром, маленький человек выражает свой гнев «кумиру на бронзовом коне», «бедный безумец» обращает на себя внимание того, кто «дум великих полн».

Почему взрослые хотят заниматься школьной литературой?

«Я вижу, что люди дожили до возраста авторов, возраста героев, испытали на себе разные жизненные обстоятельства и хотят посмотреть на тексты глазами тех, для кого они были написаны, — объясняет Сергей Волков. — Понять то, что невозможно было понять в школьные годы, „до опыта“. Другие причины интереса к таким занятиям — потребность прокачать мозги на чем-то, что не имеет отношения к работе, потребность высказываться и общаться. Вообще учиться — это тонизирует!»

На большом экране — иллюстрация Бенуа к началу поэмы: Петр Великий стоит на берегу реки и думает о том, что «здесь будет город заложен». Начало «Медного всадника», как мы все хорошо помним, рисует перед нами образ императора, который печется о глобальных интересах государства — «отсель грозить мы будем шведу», «природой нам здесь суждено в Европу прорубить окно».

«Посмотрите на эту иллюстрацию, — говорит Сергей Волков. — Это плохая иллюстрация, самая плохая из всех картинок, нарисованных Бенуа к этой поэме! И знаете почему?» Зал смущенно молчит, нам всем вообще-то нравится этот образ — река, Петр, волосы его развеваются, видно, что человек принимает важное решение. И вот, как когда-то в школе, учитель призывает нас внимательно прочитать текст. «Чего не хватает в иллюстрации?» — снова спрашивает он. Очень хочется поднять руку, встать и сказать что-нибудь дельное, но выкрики с задних рядов опережают тебя. Ну да, можно говорить с места — думаешь про себя и пытаешься что-то выдавить про отсутствие на картине убогих домиков и челна, который изображает Пушкин, но которые, действительно, не видны у Бенуа.

И вот ты начинаешь проводить параллели, сопоставлять — царь и государственные интересы на одной чаше весов и «приют убогого чухонца» — на другой. Строительство великого города или лодка бедняка, глобальные решения или частная жизнь — что является бОльшей ценностью? Волков, вслед за Пушкиным, ставит этот вопрос перед нами. И если в конце 1980-х годов нас учили ставить государственное превыше личного, то теперь этот вопрос как минимум открыт.

И вот мы, взрослые люди, сидим на лекции по «Медному всаднику» и проводим параллели между реновацией, когда ничего не стоит палисадник, разбитый Мариванной, между слиянием школ, когда авторская методика и камерное заведение для необычных детей оказываются просто-напросто невыгодным проектом и чернеющими по мшистым топким берегам избами. Они ведь тоже были когда-то невыгодным проектом в глазах того, кто был «дум великих полн». Петр строит и модернизирует, создает великий город из хаоса и разрушает жизнь обычного простого человека.

Сергей Волков призывает нас идти дальше. «В поэме, — говорит он, — есть Петр, есть Евгений, но есть и еще один герой. Кто?» «Параша?» — раздается робкое из первых рядов. «Нева!» — кто-то явно вспомнил школьные уроки литературы. Волков оживляется и быстро чертит на доске маркером овальчики: Петр, Нева, Евгений. 

Потом меняет маркер и новым цветом начинает рисовать стрелки и дуги. «Конфликт Петр — Нева очевиден, конфликт Петр — Евгений понятен, но почему Нева уничтожает Евгения?» — спрашивают нас, и мы пытаемся найти ответ.

В чем вина Евгения, вина простого человека, никому, казалось бы, не причинившего никакого вреда? Пушкин ставит ему в вину отказ от исторической памяти. Сергей Владимирович напоминает, что для Пушкина это очень важная составляющая личности. Мы вспоминаем почти забытые строки о герое поэмы: «Живет в Коломне; где-то служит, Дичится знатных и не тужит Ни о почиющей родне, Ни о забытой старине...» Он мечтает о Параше, о том, какой у них будет домик, дети, как он со временем получит новое место, и эта обычная, обывательская, ничем не примечательная жизнь, оказывается, не имеет права на существование.

Этот мираж разрушает страшная стихия, потому что, по Пушкину, строить маленький мир, забывая о государстве и его интересах, невозможно! Конечно, когда ты читаешь это в школе, серьезность и глубина Пушкинского текста не может быть тобой осмыслена. Но,сейчас, сидя за партой в 40 лет, ты вдруг начинаешь осознавать, что Пушкин, с одной стороны, наказывает Евгения, тот сходит с ума и в итоге погибает, но с другой стороны, Нева, которая разрушила его жизнь, восстает не против него — он, Евгений, ей не нужен.

Стихия восстает против Петра, против того, кто заковал ее в гранит и построил на ее берегах, ручьях и болотах новое государство. «Смотрите, — говорит нам Волков, — это же вода, она копится где-то под землей, ее становится больше, а потом она вырывается наружу и крушит все вокруг, как любая стихия, которую невозможно удержать силой».

Но что в конце поэмы мы видим? Опять река, остров, поросший травой, могила Евгения, гуляющий по острову чиновник и рыбак на лодке, ловящий рыбу. Все, что Петр хотел заковать в гранит и превратить в новый город, вернулось. Жизнь обычных людей, полная простых забот, никак не связанных с интересами государства и великими свершениями правителей, продолжается.

Волков раздает листочки с текстами поэтов ХХ века, и через призму этих стихов и поэма, и финал начинают звучать по-новому. «Судите сами, вот обращение к Петру поэта Виктора Сосноры, его стихотворение „Медная сова“ продолжает тему Пушкина», — говорит он. И читает: «Я гол, как монгол, как череп безмозгл. Но ты-то скончался, я — буду. Мой монстр».

Мы сидим в большой современной аудитории, лекция идет почти 2 часа, но мы слушаем рассказ на одном дыхании. Какое зашифрованное послание содержится в знакомом тексте, который ты вновь имеешь счастье открывать для себя? Когда-то ты все это знал, и, возможно, тебе давали ответы, которые точно подошли бы на экзаменах, но до того ли было в 16 лет? Сергей Владимирович ставит перед слушателями эти пушкинские вопросы снова и не дает точных ответов. Но могут ли они быть?

Те книги, которые принято называть произведениями школьной программы, их авторы писали не для детей. Эти тексты были написаны для нас, взрослых. Но, положа руку на сердце, мало кто из нефилологов перечитывает «Героя нашего времени» или «Евгения Онегина».

Открыть их для себя заново, перечитать, задать вопросы и попытаться найти ответы на них — огромное удовольствие.