В конце 2017 года в прокат вышел документальный фильм «Про рок» — и уже успел стать знаковым портретом «героев нашего времени». Одним из экспертов, отбиравших группы на прослушивании (оно тоже вошло в картину), был лидер группы «Чайф» Владимир Шахрин. ЧТД поговорил с ним о его впечатлениях от фильма, поколениях, смене ориентиров и новых героях.

Это странная картина. Рассказ режиссера Евгения Григорьева о трех молодых екатеринбургских рок-группах (в начале фильма героям по 27-28 лет) и их пути к славе постоянно сбивается — то кончатся деньги у съемочной группы, то оператор откажется работать... Да и герои под стать: то отвергают помощь именитых коллег, то распускают коллектив, то вновь собирают. И бесконечно сомневаются — «мое — не мое», стоит ли рисковать, быть в тренде или сохранять индивидуальность (пусть она и заключается главным образом в умении иронизировать над своей же ленью).

Сейчас, по прошествии шести лет, что вы думаете о фильме?
Мне он понравился. Я достаточно много узнал о тех, кому сейчас около тридцати. Обычно где-то в гримерке встречаешься — несколько слов, и все. А так я шесть лет их жизни посмотрел. Я увидел их мотивацию, поступки, результаты, как они реагируют на эти результаты. Фильм получился про всех, не только про рок-музыку.

Герои фильма — молодые рок-музыканты, какими и были когда-то участники «Чайфа». Был ли у вас момент узнавания?
Все наше поколение — что питерское, что московское, что екатеринбургское, — когда мы создавали свои ансамбли, нам в голову не могло прийти, что можно на этом заработать. Попасть на ТВ, на радио... Это просто был способ не сойти с ума.

Мотивация была другая. Сейчас, когда люди пишут рэп-тексты или рок-песни, они думают: «А сколько я на этом заработаю, как я прославлюсь». И когда этого не происходит — наступает растерянность: «А чего мы тогда старались?» А мы без этого не могли.

Ты понимал, что это твое предназначение — парень с гитарой. Когда в 1987-1988 году я получил свои первые деньги за концерт группы «Чайф» в Казани, я подумал: «Етить твою, мне еще и деньги платят за то, что я любимым делом занимаюсь».

Больше всего на группы 70-80-х годов из фильма похож «Городок чекистов». Видно, что они не прилагают никаких усилий, чтобы стать звездами. Они очень концептуальный коллектив, живут в своем микромире. Они в достаточной степени снобы, играют в эстетов, видно, что они не стараются понравиться публике. Они делают то, что им хочется самим. И они особо не переживают. Не нравится никому — и ладно.

В фильме во время прослушивания вы говорите: «В этих ребятах нет секса». Что вы хотите этим сказать?
Я много общаюсь с молодыми людьми, особенно с рок-музыкантами. Они совершенно не интересуются тем, что было до них, откуда взялась эта музыка. У них получается некая игра — не жить этой музыкой, а играть в нее. В придуманные образы.

Они себе придумали образ рок-звезды — тут должны быть поклонницы, тут должны кричать, а оттуда должны прийти выпускающие компании и предложить нам гонорары. Отсюда и растерянность: я же веду себя как рокер, где же слава?

Я много раз видел, как на больших фестивалях играют прямо мировые звезды, и молодые группы, которые выходят в самом начале, отыгрывают свой сет и идут в гостиницу — осваивать райдер.

Музыкант, творец — он не может не быть шаманом. Когда шаман верит в то, что дождь пойдет, — дождь пойти может. Если он в это не верит и просто бьет в бубен, надев на себя атрибуты шамана, — ничего не произойдет.

Почему поклонялись шаманам? Потому что верили, что магия происходит. А здесь люди приходят, магии никакой не видят, они в нее не верят. И они перестают верить в то, чем занимаются.

Но сейчас другое время. Групп очень много, публика пресыщена, придумать что-то новое трудно.
Да, время немного другое. Публику сегодня сложнее заинтересовать, потому что слишком много им всего предлагается. Интернет — великая вещь, там много чего есть, но найти то, что надо, — сложно.

В 80-е годы все, кто интересовался рок-музыкой, знали, что есть несколько источников информации. Проще было ориентироваться, выбрать среди ста групп десять, которые тебе нравятся. Сейчас среди ста тысяч групп в разных жанрах найти таких, которые стучатся именно в твое сердце, — сложнее.

Я это не отрицаю. Но время изменилось не только в этом. Рок-музыка — это уже почти ретро-музыка. Я со сцены часто говорю: «Мы — ансамбль старинной музыки». Когда молодые люди пытаются играть старинную музыку, нужно хотя бы погрузиться в эту атмосферу. Если ты интересуешься кельтской музыкой, хотя бы пойми, откуда взялись эти кельтские кресты, гармонии, что там вообще происходило в то время, когда эта музыка рождалась. Если просто взять волынку и мужчине надеть юбку — музыки не появится.

А рок — это же не был протест против советской власти или власти, существующей в Америке или в Англии. Это был протест против устоев, против каких-то сложившихся отношений в обществе. Молодые ребята этого не знают и знать не хотят. И я никого из них не виню.

Чайф

А рэп-баттлы? В них есть бунтарский заряд?
Ну это хайп такой, увлечение, но это же совершенно не модная музыка. Это музыка, которой тоже если не 50, то 40 лет точно. В 1980-х годах уже были рэп-звезды, рэп-баттлы были. Просто современные технологии есть, за этим можно наблюдать.

Люди всегда приходили на гладиаторские бои, чтобы посмотреть, как кто-то кого-то унизит, убьет. Я очень мало музыки в этом вижу. Это такое шоу, современное гладиаторское шоу.

И текста-то хорошего немного. Я несколько раз попадал на эти баттлы, но до конца не мог досмотреть. Меня это не убеждает. Не могут два мужика стоять и друг другу говорить такие слова, а потом выйти за кулисы и разпить бутылку вина, поделить деньги и сказать: «Здорово, клевый баттл мы сделали. Сколько было просмотров?»

Слова имеют смысл. За такие слова люди должны друг другу как минимум башку проломить. А так эти оскорбления перестают нести смысл. Как с матом происходит сейчас.

И что с ним сейчас происходит?
Я очень люблю русский мат. Есть какой-то секретный язык, когда слов нет, и в нужный момент появляются слова, которые придадут дополнительную силу тому, что ты хочешь сказать. И нужно это очень рационально и к месту.

Мой дед всю жизнь проработал шофером скорой помощи. Я от него в быту вообще ни разу не слышал ни одного матерного слова. Хотя он наверняка их знал. Я восемь лет на стройке проработал и слышал высшие образцы русского мата, но дома никто от меня не слышал матерного слова. При женщинах я не могу сказать матерного слова. Я просто понимаю, что они неуместны здесь. Не для того придуманы.

Они для того, чтобы, когда ты ударил себя молотком по пальцу, облегчить боль. Или когда тебе нужно пойти умирать, встать из окопа, подняться, и ты понимаешь, что ты, скорее всего, сейчас умрешь, — тогда ты должен орать это слово на своих врагов, потому что тебе легче будет с этим словом умирать. Когда в уличной драке ты понимаешь, что тебе нужны дополнительные силы и есть опасность, тебе нужно не десять слов сказать, чтобы эту опасность донести, а одно слово. Вот для чего они придуманы. А сейчас это просто становится мусорными словами. Они даже эпатажными перестали быть.

Как вам кажется, что стоит за этой легковесностью?
Я однажды читал интервью Шнура, где у него журналист спросил: «Вы говорили, что выходить на сцену после сорока — это моветон, и вы этого никогда делать не будете. А сейчас вам уже за сорок. Как же так?» А он: «Да чего вы, это же поколение Facebook, они дольше, чем две недели, не помнят, а вы мне про то, что было полгода назад. Две недели живет информация».

Они уверены, что никто этот ролик не увидит, не будет смотреть через пару месяцев уже. Может быть, дело в этом ощущении — что все, что ты сказал, улетело куда-то, что оно как бы не существует. Раньше человек писал книгу, на черновике набрасывал песни, и этот черновик потом хранился. Он понимал, что на бумаге его слова есть. И пока бумага не сгорит или не сгниет, это останется. Мы и сейчас еще берестяные грамоты читаем.

А тут кто-то в интернете сказал, набил на клавиатуре — это все улетает в космос куда-то. Может быть, в этом дело.

А что вам за последнее время по-настоящему понравилось? Какие проекты?
То, что мне действительно нравится, то, что делают молодые люди, — не имеет отношения к искусству, как ни странно. Искусство как некая совесть эпохи для меня на данный момент не работает. Совестливость перешла в какие-то абсолютно бытовые ситуации.

Это молодые ребята-волонтеры, ребята, которые помогают тем же инвалидам, спортсменам-инвалидам, делают социальные проекты для того места, где они живут. Пытаются улучшить пространство своего небольшого городка. Те, кто принимает участие в поисковых командах. Они понимают, что те мальчишки, которые погибли в болотах под Питером, — им тоже было по 18 лет. И возятся, чтобы их откопать, сообщить родственникам, захоронить.

Волонтеры, активисты — все это сегодняшняя реальность, но в завтрашней для них может не найтись места. А что вы думаете о завтрашнем дне? Вы оптимист?
Я скорее оптимист. Я взрослый мальчик и понимаю, что человечество, к сожалению, не придумало еще такой модели государственности, которая бы устраивала всех.

Государство в любом случае всегда тоталитарно, какими бы шелками оно ни прикрывалось. Это всегда репрессивная машина. Но без нее, скорее всего, было бы еще хуже.

Так устроена природа человека — если убрать все табу и запрещения, неизвестно, куда его собственные демоны могут завести. Поэтому я не жду, что наступит прекрасное время справедливости.

Понятия справедливости, правды для всех разные. Мир комфортным и правильным для всех сделать нельзя. Свой мир можно сделать лучше. Вокруг себя.

И вот ты начинаешь делать — у себя на лестничной площадке, дома. У тебя хватает сил, у тебя находятся сподвижники — вы делаете во дворе красиво. Пусть за этим заборчиком, но уже нормально. А если ваш двор понравился соседям, те думают: «Может, мы тоже сделаем лучше».

И вот этот правильный мир, твой личный — его тоже можно расширить. Не получается? Можно и в узких рамках жить. В любом случае это то, что нам по зубам. Может, это мещанство, но я в это верю. Каждый человек вокруг себя делает мир чуть лучше — про это написан «Маленький принц». Когда тысячи маленьких планет будут соседствовать друг с другом, то на своем горизонте ты будешь видеть именно ту идеальную картину, которую ты в своей голове представляешь.