Владимир Сурдин — известный астроном и популяризатор науки. Автор и редактор множества научно-популярных книг; две из них стали лауреатами премии «Просветитель». Владимир много ездит по стране с лекциями по астрономии, рассказывая о далеких планетах артистично и с непередаваемым обаянием. О том, чему в жизни приходилось учиться и как делать выбор, он рассказал ЧТД.

Что повлияло на ваш выбор пути в науке? Почему вы пошли в астрономию?
Как у любого человека, на это повлияло сочетание генетических и случайных факторов. Прежде всего, моя семья. Папа был инженером, бабушка — библиотекарем, естественно, я много читал, а с папой много занимался конструированием, всяким «рукоделием» — паял, сверлил, делал радиоприемники. Поэтому потянуло в физику.

Сыграла роль и случайность. Когда я учился в старших классах, мы жили в Волгограде, а там был очень хороший планетарий. Если бы не планетарий, то, может, я и не увлекся бы астрономией, пошел бы просто в физику или в технику. А планетарий и станция наблюдения за спутниками (что тоже бывало нечасто в те годы) развернули меня в сторону астрономии. Я занимаюсь в основном звездной динамикой. Эту область выбрал из любви к механике в физике. 

Механика — любимая область физики, кстати, самая простая и самая красивая. На более сложные вещи мозгов, наверное, не хватает, а на это хватает. Я очень люблю «нормальную» ньютонову физику, описывающую движение и взаимодействие тел. А звездная динамика как раз и есть взаимодействие звезд друг с другом, газовых облаков со звездами, их движение, полет, взаимное влияние. Мне это с детства нравилось.

Какую роль в вашей жизни играло самообразование?
Я думаю, что, если не определяющую, то... А может быть, и целиком определяющую роль. В школе я мало чему научился. Всегда опережал школьную программу в тех областях, которые меня интересовали, — в математике и физике, про астрономию и говорить нечего, нас тогда вообще ей серьезно не учили. 

Так что почти все, что я узнал к моменту поступления в университет, я узнал из книжек. Мне кажется, что учителя знали не больше, чем было написано в книгах.

 С другой стороны, может быть, они повлияли не своими знаниями, а отношением к ученикам. Мне повезло с учителем физики, который на равных относился к тем, кто хорошо знал его науку, никогда не менторствовал, а всегда сотрудничал с нами. Признавал свои ошибки и недостатки, когда мы что-то знали лучше него. И это только повышало его авторитет в наших глазах.

Сейчас я тоже стараюсь сотрудничать со своими учениками. Скорее давать им свободу, чем заставлять что-то делать по моей указке. Я подсказываю и даю материал, все остальное — дело ученика. Главное — разбудить в человеке азарт, а уж дальше он сам... Это то, чему я научился у своих хороших учителей.

Сейчас подростку выбрать будущую специальность проще или сложнее?
Конечно, мой выбор был проще, потому что в конце 1960-х годов у меня было меньше альтернатив. У любознательного мальчишки тогда был выбор: либо пойти в инженерию, либо в физику. Но я быстро убедился, что инженеры почти ничего не создают нового. Я увлекался дирижаблями, подводными лодками, но увидел, что рядом со мной, в пределах страны, где я живу, почти ничего не делается в этой области. Теперь-то мы знаем, что кое-что делалось, особенно по части подводных лодок. Но это были военные проекты, и о них тогда молчали. О работе в бизнесе в те годы вообще не думали, и слова такого в обиходе не было, а гуманитарные вещи мальчишек вообще редко привлекают. Ну а в физике, особенно в теоретической, мы тогда были на очень высоком уровне, многие вещи делались у нас выдающимися учеными: В.Л. Гинзбургом, Я.Б. Зельдовичем, А.Д. Сахаровым. В общем, можно было учиться у людей мирового уровня. Поэтому выбор был почти предопределен.

Физика тогда привлекала молодых людей. Да и отношение к ученым тогда было более лояльным, более благожелательным. Может быть, потому, что они тогда участвовали в крупных оборонных проектах — создавали бомбы, ракеты... 

Сейчас пространство выбора будущей профессии гораздо шире и ребятам труднее сориентироваться, тем более что реклама вокруг них очень часто уводит их в фантастические области, где невозможно что-то создать, но, кажется, можно легко делать деньги... 

А наука и техника в нашей стране сегодня и не рекламируется, да и почти не развивается. Так что выбрать профессию гораздо труднее. В этом смысле я сочувствую молодым.

Когда молодой человек думает, идти или не идти в науку, то какие аргументы могут помочь принять решение? Или — если тянет, то надо идти?
Мое поколение не задумывалось, какие реальные дивиденды приносит та или иная область деятельности. Мы все жили одинаково бедно, но все знали, что голодать не будем. Государство выравнивало уровень жизни независимо от профессии. В этом были и плюсы, и минусы. Сейчас гораздо сильнее судьба человека зависит от его выбора. Он должен быть не только интеллектуальным, но и вполне прагматичным и материальным. Мы об этом не думали.

Я вообще не имел понятия, сколько зарабатывают ученые. А сейчас приходится сопоставлять свой выбор с будущим доходом, с карьерой, это, конечно, сложно. Но я вижу ребят, которых так тянет заниматься интеллектуальной, научной работой, что они готовы на все. Я стараюсь их поддерживать в этом, не разочаровывать будущей не очень богатой жизнью ученого. Она в любой стране не богата, так что надо быть к этому готовым и просто удовлетворять свою любознательность и не думать о материальной стороне. Если будешь нормально работать, с голоду не умрешь, а удовольствие от жизни получишь.

Вы — один из лучших популяризаторов науки в стране. Когда вы этим стали заниматься? Что вас к этому подтолкнуло?
Тут было много обстоятельств. Моя бабушка-библиотекарь постоянно работала с книгами и много читала, а папа обладал хорошим слогом. Он даже писал иногда речи для вышестоящего начальства, потому что тоже очень много читал в детстве, и дома с нормальным русским языком было все в порядке. Мама вообще была отличницей. Я хорошо писал сочинения в школе, хорошо излагал мысли, довольно четко — видимо, сказалось влияние семьи.

Собственно, моя популяризаторская деятельность тоже началась в школьные годы. У нас в городе, по-моему, во Дворце пионеров, было «Научное общество старшеклассников», объединявшее ребят, занимающихся в кружках по химии, физике, математике и способных делать какие-то самостоятельные работы.

Я занимался в астрономическом кружке, на школьных конференциях рассказывал о своих исследованиях по активности Солнца. Даже ездил в какие-то города на всесоюзные конференции. Это была уже любительская наука. Приходилось выступать перед аудиторией, даже на телевидении выступал. В 15-16 лет (в 1968-1969 году) я уже давал телевизионные интервью.

А в школе, в выпускном 10 классе, учитель физики поручил мне вести астрономию, потому что я ее неплохо знал, а он — не очень хорошо. Так что я в 10 классе уже преподавал. Потом я поступил в МГУ и стал вести астрономический кружок во Дворце пионеров на Ленинских горах. Помимо того что это добавляло к стипендии еще половину, а работа приносила удовольствие: я мог рассказывать ребятам то, что сам знаю и что самому нравится.

Ну вот, с тех пор и не останавливался. «Общество „Знание“», поездки по всем республикам СССР, в Москве и других городах и селах я прочитал много тысяч лекций. Меня даже за границу посылали, когда я защитил кандидатскую. Довольно рано стал преподавать спецкурс в МГУ, а потом — общий курс астрономии для студентов физического факультета. Так оно и пошло, со школьных лет.

Когда вы почувствовали, что стали больше популяризатором, чем ученым?
Накануне 2000-х годов я еще активно занимался наукой, но уже преподавал в университете и ощущал крайнюю нехватку учебной литературы. Учебники устаревали, а новых никто не издавал. Где-то в 2003-2004 году родилась идея подготовить дополнительные книжки, чтобы можно было преподавать современную астрономию, добавляя к устаревшим учебникам что-то новое, не заумное, а увлекательное.

Тогда на физфаке МГУ был провал в поступающих ребятах. Молодые люди хотели стать миллионерами, экономистами, банковскими работниками, а в физику мало кто шел. Я затеял серию книг, понятных для старшеклассников и в то же время увлекательно рассказывающих об астрономии, и привлек к этому коллег. Эта серия до сих пор издается, многие издания выходят уже по третьему разу, переработанные и дополненные. Подготовка этих книг потребовала очень много времени.

Мои учителя старели, и мне приходилось готовить их фундаментальные книги для переиздания. Так я издал «Справочник любителя астрономии» Куликовского — Петру Григорьевичу было уже сложно работать, поэтому я подготовил несколько последних изданий его замечательной книги. Мы постепенно заменяли тех, кто старел и уходил, — естественный процесс. Со временем я стал больше руководить аспирантами и студентами, чем делать какие-то свои оригинальные исследования. Сейчас я наукой уже почти не занимаюсь, у меня редко выходят оригинальные статьи, но я руковожу курсовыми и дипломными работами.

Мне кажется, что постепенный переход к преподавательской и популяризаторской работе для ученого — нормальный путь, потому что после 60 лет яркие научные идеи в моей голове все реже и реже рождаются. А опыт накапливается, и хочется его оставить после себя в виде книг или лекций, в общем — каких-то полезных продуктов. Думаю, каждый исследователь понимает, что нужно менять направление деятельности. Я его уже сменил почти окончательно.

Чему вам приходилось учиться на протяжении жизни и от чего отказываться? Были такие резкие этапы или все шло довольно плавно?
Я думаю, что ни у кого из нас резких переломов не было. В нашей научной карьере не было серьезных смен того, что называют парадигмой. Представляю, как трудно было людям в 1930-е годы от ньютоновой механики переходить к релятивистской и квантовой. Это полностью переворачивало мозги. А я начал учиться и работать в физике и астрономии с 1970 года, после которого качественной смены представлений в науке не происходило, поэтому особенно ломать все, что знал, и переучиваться на новое не пришлось. Мы постепенно учились, осваивали компьютерную технику, которая менялась вместе с нами. Мы всю жизнь поддерживали свой уровень, но не меняли его принципиально.

В какую сторону вы сейчас хотели бы двигаться?
Честно говоря, никогда в жизни не строил планов на будущее. Я всегда делал то, что в данный момент мне казалось правильным и на что, может быть, я способен чуть лучше, чем те, кто работает рядом со мной. 

Надо делать то, что у тебя получается лучше, чем у других. Вроде бы у меня получается переводить, редактировать, писать научно-популярные тексты, учебные тексты, читать лекции.  

Мне кажется, что это важно. Я уже вижу, что от меня выросло хорошее поколение ребят, которые ярко делают современную науку. Я с удовольствием их поддерживаю, в чем-то консультирую. Стараюсь, чтобы поток молодых в науку не прекращался. Как могу его поддерживаю.

Ваш труд был высоко оценен — вы дважды лауреат премии «Просветитель»...
Насчет конкурсных наград я не заблуждаюсь, так как любой конкурс, любой приз — это дело случая, дело выбора не совсем компетентных людей. Это я хорошо ощутил, когда сам был в жюри «Просветителя». 

Но важно, что у него благие намерения. Тут важны именно намерения, цель этой деятельности; важно, чтобы люди не прекращали бороться с энтропией. Такие премии, как «Просветитель», и вообще меценатская деятельность в области просвещения очень нужны. А кто конкретно в том или ином году выигрывал приз — это для меня практически безразлично. Мои собственные награды не сильно меня стимулируют, если их не получаю, то и не отталкивают от работы. «Делай, что должен, и будь что будет».

А у вас бывают моменты профессионального выгорания?
Пожалуй, нет. Конечно, бывает усталость. Она накапливается и немного тормозит работу. Я очень сильно устал в Москве этой осенью, потому что с первого сентября в школы должна была вернуться астрономия, так решило Министерство образования и науки. А как она вернется, чьими силами — продумано не было.

Я и мои коллеги уперлись, много работали, чтобы каким-то образом подготовить этот процесс: доучить учителей физики, подготовить новые учебники и пособия. Это было тяжело, сильно напрягло в сентябре-октябре, и мозги немного устали. А сейчас я приехал в новосибирский Академгородок, чтобы читать курс астрономии на физфаке НГУ, и несколько дней просто приходил в себя. Это не Москва, нет такой нервотрепки и беготни. И голова стала чище, и заработалось лучше. Точно так же, когда заболеешь гриппом, очень полезно 2-3 дня полежать дома и прочистить мозги от ежедневной суеты.

То есть вам в каком-то смысле иногда нужна Болдинская осень?
Время от времени она каждому нужна. До Новосибирска я двое суток провел в Екатеринбурге по приглашению Информационного центра по атомной энергии (ИЦАЭ), где был организован прекрасный цикл лекций. Среди лекторов были представители разных наук. 

Всем нам было полезно увидеть заинтересованную публику, не московскую, пресыщенную информацией, а еще жаждущую новых лиц, новых рассказов. Интерес людей вдохновлял и дал возможность прийти в себя.

Что нового вы узнали о себе за время своей жизни?
Говорят, что все клетки в организме, кроме клеток мозга, полностью обновляются за несколько лет. По-моему, клетки мозга — тоже. Мы совершенно не те, какими были еще 15-20 лет назад, так что сравнивать себя с тем, кем ты был, это бесполезно, ты уже другой. Но остаются какие-то биотоки, которые поддерживают в тебе любовь или нелюбовь к чему-то, в этом смысле ты еще та личность, которую ты помнишь прежней. Мы меняемся, мы эволюционируем.

У вас есть жизненный девиз? 
Этот девиз не мой, но мне он нравится: «Не верь, не бойся, не проси». Пожалуй, насчет «не верь» это я только в отношении научных идей использую: тут нужно не доверять, а проверять. А в быту я до сих пор верю обещаниям, хотя довольно часто натыкаюсь на ложь и на необязательность людей. А вот «не бойся, не проси» — этих установок я придерживался всю жизнь. И до сих пор никогда ни о чем не прошу и, пожалуй, ничего не боюсь. «Делай, что должно, и будь что будет» — это девиз на всю жизнь. Стараюсь делать то, что мне кажется на данный момент доступным мне, а для общества полезным.