«Традиционно счастье подразумевает благополучную семейную жизнь, круг друзей, любимую работу. У меня ничего этого нет». Архитектор и искусствовед Александр Раппапорт попал в такое место, где земля его «держит»: нашел свое счастье на латышском хуторе. И оттуда, с хутора, смотрит на современную жизнь и на будущее с неиссякающим любопытством.

...Мужчина расстается с семьей, бросает европейскую столицу и переезжает на край света. Покупает в латышской провинции убитый хутор, десять лет его реставрирует, заводит собаку, следующие десять лет ремонтирует то, что успело обветшать. Учится играть джаз, тонет в собственном пруду, болеет энцефалитом и менингитом, у него случается инсульт, он выздоравливает. Заводит блог, пишет по статье в день, живет в полном одиночестве, влюбляется, расстается. Интересуется проблемами языка, хоронит собаку, рисует, скучает по дочери — и каждый день благодарит судьбу.

Ты же счастливый человек?
Да. Я абсолютно счастливый человек. Но моя форма счастья такая, как бы сказать — экономная. Традиционно счастье подразумевает благополучную семейную жизнь, круг друзей, любимую работу. У меня ничего этого нет. Дочь живет какой-то непонятной мне жизнью, переезжая из одной страны в другую. Я ее не каждый год вижу. Архитекторы, с которыми я дружил, последнее время стали мне далеки. Я пишу сотни текстов в год. Можно это считать работой, можно отдыхом. Удовольствие, которое я получаю, размышляя по утрам, несравнимо ни с работой, ни с отдыхом.

Это размышления о профессии?
По большей части — да. Например, я думаю, что архитектура умирает. Ее убивает дизайн. В теории архитектуры за последнее столетие тоже не сделано ничего существенного. Можно сказать, что и теория архитектуры умерла. Архитектурное образование на глазах теряет всякий смысл.

Но это же деструктивные выводы. Они не вгоняют в меланхолию? Тем более в одиночестве.
Деструктивны процессы, а их опознание не только негативно, но и конструктивно — с него начинается новая история. Мое одиночество хорошо тем, что в нем далекий горизонт. В нем нет тупиков.

Когда мне кажется, что идея утратила смысл — как в случае с архитектурой, — я ищу источник этого упадка. И обнаруживаю, что мы сбились с пути — а была развилка дорог.

Теперь интересно вернуться и посмотреть другие варианты развития. Так, например, я хоть раньше и интересовался эзотерикой, но больше в порядке личного интереса, а теперь вдруг стал видеть, что в ней есть некие перспективы для моей профессии — хотя пока что они еще за горизонтом. Это меня безумно увлекает сегодня. Я убежден, что архитектура выросла из эзотерики. Почти все другие идеологии строятся на идее развития. Одна эзотерика — наука без развития. Поэтому ей можно верить!

И что она утверждает? 
Что основа всего — тайна. Архитекторы же не знают, как появилась архитектура, — откуда и зачем появились пирамиды, храмы?

Религия — не вариант? 
ОК — религия. Но сегодня уже не очевидна эта взаимосвязь — религия ли породила архитектуру в высоком смысле — или архитектура религию?

Кстати, если бы я выбирал религию, я бы выбрал политеизм. Определенно. А верховным божеством назначил бы Гею, мать-землю. Я бы призывал возрождать культ Геи, как планетарный культ земли — может быть, это будет ландшафтный культ природы, земли и вод, неба и облаков.

Из всех природных особенностей Курляндии, где я теперь живу, осенние облака — нечто невыразимо потрясающее. Они бывают многоэтажными и раскрашены, как оперные декорации. 


«Я на хуторе 20 лет — и никаких страданий»


Поэтому я чувствую, что мой хутор как-то спасает меня. Потому что я сам чувствую, что попал в такое место, где земля меня держит. Я просыпаюсь и понимаю, что вокруг чудо. Горожане сейчас лишены чуда, которое называется «утро». Хотя и это чудо скоро может кончиться.

В каком смысле? 
Третье тысячелетие перевернет матрицу — все эти гаджеты и универсальные технологии уйдут в какое-то незримое пространство и уступят место индивидуальности. А Земля и есть носитель индивидуальности. Она неповторима в каждой своей точке, в каждую минуту. Это то, что человек и должен понять в отношении своей собственной индивидуальной природы и жизни.

Ты считаешь, у тридцатилетних есть шанс? 
Пока что видно только то, что им суждено достичь дна, точки невозврата, который сейчас именуется трансгуманизмом. Когда все подключено к какой-то общей сети, взаимозаменяемо, оптимизировано.

Мне кажется, что это все и не пахнет настоящей жизнью. В ней нет риска, нет удач, нет провалов, нет настоящих увлечений, нет подлинных переживаний, одним словом.

Но и это пройдет. Я уверен — уже следующее поколение будет другим. Оно как раз поймет, что жизнь одна и она уникальна. Именно твоя жизнь.

Мои сверстники не могут сказать толком, чем занимаются их дети. Ну, какое образование они получили, еще понятно, но в чем состоит их работа? Какие-то хэппенинги, мастер-классы, коворкинги... 
Вот-вот. Мою дочь как-то в Португалии пригласили поработать на фарфоровую фабрику, расписывать фигурки. Она рисовала на них блох — она везде рисует блох.

Но, может быть, это и есть настоящая жизнь — без заморочек с карьерой, без амбиций, без нервов? Хочу — блох рисую, хочу на море загораю, хочу — выставку для друзей устраиваю. 
Да. Это не то, конечно, — но ступенька уже к подлинному чему-то.

А что есть подлинное в твоем понимании? 
Например, интеллигентность. Проблема в том, что сегодняшнее поколение не знает интеллигенции. Как класса не знает. Оно не знает, как выглядит интеллигентный человек.

Ну и что? Зачем это знать? 
В интеллигентности есть очень важная черта, определяющая ее. Это бескорыстие. Люди (что важно, правда, — просвещенные) собираются, разговаривают, слушают друг друга, готовы загораться чужим делом просто так, чтобы понять кого-то еще кроме себя, способны ценить истину и чужие таланты.

Бескорыстные отношения просвещенных и, что важно, амбициозных людей — где они сегодня? Почти забыты. Вот мне повезло, я застал этих избранных.

Дружил с Бродским. Он меня завораживал. От него сияние исходило, он генерировал энергию, думаю, какой-нибудь экстрасенс захлебнулся бы в его волнах. В молодости очень важно побыть рядом с такими людьми, определить, каким может быть твое поле.

Хорошо — то есть печально: интеллигентность упразднена. Но остается вдохновение, любовь, в конце концов! 
Любовь да... Пожалуй, на моей лужайке мне не хватает любви. Но — мало ли чего человеку не хватает в жизни! Потом, любовь тоже интереснейшая штука — она же мутирует. От плотского праздника — к сердечному волнению. Века прошли.

Любовь как душевное влечение — дитя рыцарства. В рыцарстве не было плотской любви. Прекрасная дама была как раз тем образом, соотносясь с которым мужчина выстраивал свое рыцарское достоинство. Оно, кстати, исчезает тоже. 

Вот философ Алексей Лосев с женой приняли монашество, и — в его дневниках описано — после этого их страсть только удвоилась. А что же женщина? Она его зеркало, трансцендентный фокус мужского эго. Это ведь огромная нагрузка. Потому что женщина — хранительница традиций, она отвечает за все. Мужчина — все делает и ни за что не отвечает. И это делает его — изобретателем!

И вот это, по-твоему, есть формула любви? Это гармоничные отношения? 
Это необходимые отношения. Мой вывод — для человека противоположный пол важен как точка сборки самого себя. Только глядя на женщину, мужчина может понять, каким он должен быть. И наоборот. Это опора — именно потому что в ней есть тайна, которая манит, стремление к разгадке — мотив развития личности.

Ты страдаешь без этого? 
Нет, не страдаю. Я с любопытством изучаю этот вопрос. Вдруг понял, что загадка сексуальности русских женщин — как раз в этой родовой пожизненной опеке своего мужчины.

Я тоже заметила, что самые благополучные союзы те, в которых женщина сильнее. 
Да, это правда. С условием, конечно, что мужчина это принимает и не страдает.

А какое место в твоем мироощущении занимает страдание? 
Как ни странно, важнейшее. Вот я начал заниматься живописью — и обнаружил, что я могу писать только на основании страдания. Откуда я его беру? Я смотрю в интернете фотографии детей 40-х годов, моего поколения детей.

Оборвыши, без родителей, погорельцы, голодные, несчастные. Часто я вижу самого себя среди них — хотя это другие дети, другие места. Я, например, родился в Вологде, в эвакуации. В самом начале войны.

И вот я рисую — и вижу в красках ту потустороннюю силу, которая — нет, не избывает, но как бы уравновешивает это страдание. Я думаю, что некоторые святые никогда не страдали — но безумно сочувствовали страдальцам. В этике врача такое заложено, конечно. Отчасти в этике архитектора... 


«Я на хуторе 20 лет — и никаких страданий»


В архитектуре есть такая штука, как перспектива проекта — раньше ее чертили на бумаге руками, теперь это делают компьютеры. Так вот, непременным сюжетом этих перспектив был так называемый «стаффаж» — изображения людей около зданий. Они служили показателями масштаба сооружения, но еще были чем-то вроде театрализованных персонажей.

В их позах и жестах был обычно некий счастливый дух, почти хореография. На фоне фасадов никогда не изображали калек и стариков — и так до сего дня.

Это весьма показательный пример отвержения страданий в архитектуре — может быть, в нем скрыты причины ее деградации. Своего рода утопия веселого настроения. Сам я на хуторе 20 лет — и счастлив. Мне не скучно ни минуты. Вот завел собаку, Брошку. Ее предшественница Крошка умерла три года назад. Брошке месяца три, взята из приюта.

...На столе просторной Сашиной кухни я, приехав, оставила пакет с блинчиками, отбивные, сыр в фольге, огурец. К вечеру мы решили перекусить. Что сказать? Нас ждал огурец. Саша веселился.