«Тогда я начал читать, изучать предмет и все глубже погружаться в очень интересную дисциплину — психонейроэндокринологию». Мы продолжаем проект ЧТД «Откуда берутся психологи» историей профессионального пути Якова Кочеткова, биолога по образованию, директора Центра когнитивной терапии в Москве.

Я хотел стать биологом. В школе у меня были романтические идеи: работать в заповеднике, изучать животных. Но учился я не то чтобы очень хорошо, и к поступлению тоже готовился не очень усердно, поэтому поступить на биофак МГУ мне не удалось аж два раза. Но на второй год я прошел на биолого-химический факультет педагогического университета.

Это было в середине 90-х, в сложное время. Страна летела к черту, и вообще было непонятно, чем заниматься, что делать. Биологи на тот момент жили впроголодь, и, честно говоря, в институт я поступил больше для того, чтобы в армию не попасть и не отправиться в Чечню, как мои одноклассники.

Первые два года я учился еле-еле, чудом не вылетел, еще и женился на втором курсе, нужно было зарабатывать — чем я только не занимался!

Тем не менее как-то учился. Быстро понял, что настоящим зоологом я точно не стану, это особый образ жизни. Мне была интересна физиология, но физиологом я бы не смог быть, потому что совсем не мог работать с животными. Ведь в результате опытов животное испытывает страдания и нередко погибает. 

Сейчас в России с этим стало чуть лучше, но все равно еще очень далеко от западных стандартов. Из этических соображений для меня эта работа оказалась совершенно неприемлемой. Но зоологией я интересуюсь до сих пор: люблю наблюдать за животными, путешествовать. Теперь это, конечно, хобби.

Так вот, в институте, на третьем курсе к нам на факультет пришел профессор-физиолог Сергей Чепурнов из МГУ. Он прочитал увлекательную лекцию про то, как гормоны и нейропептиды действуют на наше сознание, и меня это захватило. Я начал читать, изучать эту область и все глубже погружаться в очень интересную дисциплину — психонейроэндокринологию.

А однажды я встретил Чепурнова в чебуречной и осмелился подойти к нему и заговорить. Я рассказал, что хотел бы попробовать изучить эти процессы, но не на животных. И он порекомендовал мне обратиться к Арону Исааковичу Белкину в Институт психиатрии.

Это был очень интересный человек. Психиатр, доктор медицинских наук, он одним из первых в нашей стране начал заниматься психоанализом, проблемой транссексуальности. Его Психоэндокринологический центр располагался в роскошном офисе на Арбате.

Я пришел к нему и дрожащим голосом рассказал, чем бы мне хотелось заниматься. И тут он вдруг говорит: «Создавайте лабораторию».

Я не понял и переспросил. Оказалось, что ему действительно нужна была психонейроэндокринологическая лаборатория, и он предлагал мне ее организовать! То, что я был еще студентом, его никак не смущало... И я решился на эту совершеннейшую авантюру. А когда лаборатория была создана, сам стал в ней работать.

Яков Кочетков

Это было как раз под конец учебы в институте. Сначала я носил гордое звание «лаборант-исследователь», потом «научный сотрудник», затем «старший научный сотрудник». Долгое время я собственноручно делал гормональные анализы пациентам с психическими расстройствами. А параллельно меня, конечно, заинтересовала психотерапия. На тот момент — психоанализ, тайны бессознательного.

У меня даже родилась мечта: объединить биологию и психологию и заниматься исследованиями в обеих областях. Тогда же я начал потихоньку писать диссертацию о гормональных изменениях при депрессии. Но потом снова встретился с моим добрым гением профессором Чепурновым, и тот спросил, почему я не поступаю на психфак.

С его поддержкой я оказался в МГУ, где прыгал с курса на курс. Многие предметы мне перезачли, а поскольку я продолжал работать в Институте психиатрии и многое из того, что мы проходили, видел на практике, мне было легко писать курсовые работы и диплом.

Вместо шести лет я проучился четыре. После защитился как кандидат биологических наук по специальности «физиология» под руководством все того же Сергея Чепурнова, моего учителя.

Долгое время я хотел стать психоаналитиком, даже проходил длительный личный анализ, как это полагается. Но постепенно я стал понимать, что для большинстав пациентов, которые обращаются к нам, классический анализ никак не подходит. В исходном виде он вообще мало где распространен. Пожалуй, только во Франции, Аргентине и России.

Человек ложится на кушетку! Такое еще поискать надо в Америке или Германии.

При этом существуют вполне эффективные и признанные за рубежом современные виды краткосрочной психоаналитической психотерапии у нас почему-то не очень приживаются.

Разочаровавшись в психоанализе, я переключился на когнитивно-поведенческую (бихевиоральную) психотерапию. Мне очень повезло, что в Институте психиатрии я встретил своих учителей — Аллу Борисовну Холмогорову и Наталью Георгиевну Гаранян.

Но занятие психоанализом не были лишними. Наоборот, они стали одним из этажей знаний, которые должны быть у психотерапевта. Без знания основ психоанализа психологу трудно понимать те сложные отношения, которые возникают в процессе психотерапии, распознавать защитные механизмы психики, которые существуют и у клиента, и у психотерапевта.

Яков Кочетков

А еще психологу нужен хоть какой-то жизненный опыт. В сложные 90-е годы, помимо учебы и работы в лаборатории, мне приходилось заниматься торговлей на рынке и много еще чем. И этот опыт помог мне повзрослеть

Получив первое образование, выпускник не готов к тому, чтобы сразу заниматься психологическим консультированием или психотерапией. На мой взгляд, ситуация, когда молодой психолог в 21-22 года берется решать сложные проблемы, не приносит пользы ни клиентам, ни ему самому.

Нужно обязательно продолжать последипломное обучение, чтобы специализироваться на конкретном направлении. У нас в Центре когнитивной терапии, например, есть двухгодичный курс повышения квалификации по когнитивно-поведенческой терапии, который организован по западному образцу. Помимо изучения теории, слушатели обязательно проходят супервизии,то есть работают под наблюдением опытных специалистов.

Проблема нашего психологического образования в том, что оно довольно легкое; оно несопоставимо по нагрузке с образованием врачей, а должно быть сопоставимо.

Психологом невозможно стать за полгода, год или два. С другой стороны, если человек ближе к 50 годам разочаровался в двух или трех предыдущих профессиях и решил по этому случаю стать психологом, его опыт может ему помешать. Резервы пластичности нашего мозга ограничены. Есть возраст, когда мы должны получить базовое образование и развиваться дальше.

Моя первая профессия не оторвана от второй. Я не считаю себя биологом и разбираюсь только в довольно узкой области, связанной с гормонами и стрессом. Но это знание я активно применяю, преподавая психотерапию.

Долгое время психология и биология развивались параллельно; сейчас их объединение позволяет нам лучше разбираться в том, как человек испытывает стресс, как ведет себя организм во время депрессии, тревоги, лучше понимать, что происходит с мозгом при шизофрении.

Благодаря своим знаниям я могу показать, например, как отсутствие матери в детстве отражается на нашей способности реагировать на стресс, как оно может приводить к депрессии. Это очень увлекательно, и никто из моих учеников пока не жаловался на «лишние» знания. Тем более что у нас учатся люди, которые изучали физиологию, анатомию, так что и они не совсем оторваны от биологии.

Образовываться и совершенствоваться в психологии можно непрерывно. Изменения происходят стремительно, так будет и в будущем. В психологию проникает огромное количество технологических новинок: приложения для смартфонов, виртуальная реальность, чатботы, которые работают вместо терапевта.

Есть онлайн-методы лечения депрессии: в Швеции они включены в государственную программу психотерапевтической помощи.

Человек заходит, проходит тестирование, смотрит ролики, получает задания: это делается совсем без участия специалиста либо с минимальным участием.

Популярность набирает чатбот Replika Евгении Куйды. Или Woebot, у которого миллион скачиваний. Это реальность, которая пришла, ее надо изучать. Некоторые коллеги обеспокоены тем, что технологии наступают нам на пятки. Многие думают, что наша профессия скоро будет не нужна, но я думаю, что лет 20-30 у нас еще есть.